Боль мне к лицу (СИ)

— Камеры? — вдруг озаряет меня, но Толик уже звонит по телефону, связываясь с коллегами.
— Ты рассмотрела его? — спрашивает в промежутке между звонками, но я отрицательно мотаю головой:
— Он подошел со спины.
— Что этот придурок тебе говорил?
Я щурюсь, оценивая, стоит ли выдавать правду человеку, стоящему напротив. Добродушное, простое лицо; темно-русые, давно не стриженые волосы, карие, теплые глаза.
В прошлый раз эта внешность уже смогла расположить к себе; но стоит ли доверять ему, основываясь лишь на сочувствующем, понимающем взгляде?
Нет.
— Он называл меня глупой бабочкой. Спрашивал, соскучилась ли я. Обещал, что убийства не кончатся.
Полицейский снова ругается, уточняя:
— И все?
— Да, — киваю я. Толик смотрит долго, будто дает шанс исправиться, но я упорно молчу.
— Понятно. Сейчас приедет Ваня, пошли пока в машину.
Он оставляет меня одну в автомобиле, — неприметной иномарке темного цвета, припаркованной в дальнем конце большой парковки у развлекательного комплекса, а сам исчезает. Я приоткрываю окошко. В салоне пахнет освежителем, висящим на зеркальце. Сильный хвойный аромат «елочки» вползает в легкие, и я кашляю.
Мне чудится, будто маньяк все еще поблизости.
Кручу головой, с опаской оглядываясь по сторонам, и мысленно тороплю Ваню. Я не чувствую себя защищенной, — он подкрался ко мне средь белого дня, возле оживленного торгового центра, где повсюду установлены камеры и ходят люди.
Как наши пути пересеклись? Я не хочу верить, но склоняюсь к мысли, что Человек с кладбища шел по моим следам. Так же, как и Толик — улыбчивый полицейский, которому удается упустить меня всякий раз, как рядом оказывается он.
Холодными пальцами массирую виски, отгоняя головную боль, но она лишь нарастает. Думать становится все тяжелее, и, в конце концов, я откидываюсь на сиденье, наблюдая, как капли дождя стекают по лобовому стеклу: сначала медленно, а потом — летя под откос с невероятной скоростью.
Я ощущаю себя примерно так же.
Через тринадцать минут Толик возвращается, усаживаясь на водительское место.
Крутит зубочистку во рту, барабанит по рулю. Я искоса наблюдаю за ним, сжимая губы.
«Спроси его»
«Ты же не успокоишься»
«Мы поймем, если наврет»
Слушаю голоса и соглашаюсь с ними.
— Иван скоро приедет? — начинаю издали, словно готовлюсь к прыжку. Кажется, теперь я охотник, а жертва сидит рядом, еще не подозревая о моих планах.
— Уже должен, — Толик бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, не меняя позы. Он все еще волнуется, и я пытаюсь понять причину. Точнее, какая из них заставляет нервничать его сильнее.
— Как ты потерял меня тогда, у погоста?
Полицейский застывает на короткое мгновение, теряется. Рука замирает вначале движения. Куда он тянул ее?
«Спроси, что у него с головой», — четвертый шептун появляется неожиданно, и в первую секунду я теряюсь, слыша его интонации. Точнее, ее.
Ведь все, что связано с ее появлением, так или иначе, относится к маньяку.
Мне снова кажется, что он рядом, что чужой, цепкий взгляд рыскает по моему телу, застывая на затылке. Передергиваю плечами, скидывая напряжение.
— Ты свернула в подворотню и как сквозь землю провалилась.
Он не смотрит на меня. Хваленный оперативник Ивана избегает зрительного контакта — такой ли уж Толик профи?
— Толя, — зову очень тихо, почти ласково, — что с твоей головой?
Полицейский медленно поворачивается. Бесстрастная маска, — взял себя в руки, но я вижу, что лицо бледнее шее в вороте голубой рубашки.
— В смысле? — он переспрашивает, хмурясь, но я не верю чужому спектаклю. Неубедительно.
Голоса не врут.
В отличие от людей.
— Голова. Кладбище. Я уже знаю, — пытаюсь сделать вид, что мне известно куда больше, чем на деле, и попадаю в цель.
— Я…
Темная тень появляется за спиной Толика, не давая ему закончить фразу. Мы одновременно вздрагиваем от неожиданности, когда Иван резко распахивает дверцу и садится назад.
 
— Мне тоже расскажи, — в голосе сталь и власть. Я вытираю влажные ладони о колени, с испугом наблюдая за Дорониным.
Он кажется огромным по сравнению с пространством автомобиля, заполняющим все вокруг. Даже дышать становиться тяжелее — настолько Иван сейчас велик в своем негодовании.
Суровые складки прорезают лицо прямыми линиями, во взгляде читается еле сдерживаемый гнев.
— Или ты, — он поворачивается ко мне, и я возвращаюсь в прежнее положение, отворачиваясь от него. Смотрю перед собой, отвечая:
— Это не мое дело. Своих сотрудников допрашивай без меня.
— Толик…
— Он ударил меня по голове, — перебивает начальника полицейский. Выпаливает, не переводя дыхания, чтобы признаться быстрее, — и я потерял сознание. Ненадолго, минут на десять, но Аню уже не нашел. После этого сразу позвонил тебе, Иван.
— Ах**но, — не выдерживает Доронин. — Б***ть, ты о чем вообще думал? — он орет, выпуская пар, и мне кажется, что Ваня сейчас схватит Толика и выбьет из него дух, расшибет голову о приборную панель. — Ты с работы вылететь хочешь? А ну, вылезай, — и мужчина выходит из машины, со всей дури хлопая дверью. Толик следует за ним нехотя, отходя на три-четыре шага в сторону от автомобиля. Я все равно слышу их разговор, хотя Иван уже пытается сдержаться, не переходя на повышенные тона, но ему это почти не удается.
Я сползаю еще ниже по сиденью, вслушиваясь и всматриваясь, пытаясь разглядеть что-то еще за их беседой.
Не слова, — эмоции, ощущения.
Мне безумно жаль в этот момент Толика. Он вдруг становится меньше ростом, сутулясь, но смотрит прямо. Признает вину, готовясь понести заслуженное наказание, но приговор Ивана оказывается куда жестче, чем ожидает полицейский.
— Ты отстранен, — чеканит Доронин, стреляя словами. Они летят прямо в Толика, растекаясь кровавыми ранами по светлой одежде.
Лицо полицейского окончательно теряет краску, становясь смертельно бледным.
Мое сердце сжимается в сочувствии, и я отворачиваюсь. Слишком интимны обнаженные эмоции провинившегося Толи.
— Иван Владимирович, — он все еще пытается найти слова в свое оправдание, но все мы понимаем: бесполезно.
— Я все сказал, — отрезает Иван. — На выход.
Последняя фраза адресовывается уже мне.
Я послушно выхожу из машины, следуя за Дорониным. Он идет, не оборачиваясь, не дожидаясь, пока я поравняюсь с ним.
Чувствую себя еще более виноватой — и перед Ваней, и перед Толей, избегая взглядом последнего.
— Аня, — окликает вдруг он меня, а я сбиваюсь с шага от неожиданности. — Книга.
Энциклопедия о бабочках, забытая в машине Толи, заставляет меня вернуться назад. Он стоит, держа пакет в вытянутой руке. Касаюсь прохладной глади целлофана, но мужчина не спешит разжимать пальцев, ища встречи со мной глазами.
Я вижу в них боль.
Отчаянье.
Ненависть?
— Прости, — шепчу так тихо, что сама почти не слышу себя. Смаргиваю наворачивающиеся слезы.
Голоса перешептываются втроем, жалея Толю, но четвертый снова молчит.
— Прости, — голос ломается, и книга выпадает их ослабевших пальцев, когда Толя отпускает ее и отступает назад, словно не желая слушать меня.
Я опускаюсь, чтобы поднять ее, незаметно вытирая тыльной стороной ладони две мокрые дорожки с лица.
Толик уезжает, грубо трогаясь с места, и пару мелких камней из-под колес его авто летят в мою сторону, падая крошками на многострадальный пакет.
— Аня!
Я бегу преданным псом вслед Ивану, молча усаживаюсь в джип, прижимая к себе книгу в перепачканной упаковке.
Он сжимает руль так нервно, что кажется — еще немного и вырвет его с корнем. Осколки чужого гнева наполняют салон доверху. Я боюсь пошевелиться, чтобы не уколоться ими.
 
— Как ты узнала?
— Голоса, — запинаюсь в ответ. Я нервничаю, и снова словно ощущаю чужую ладонь, сжимающую щеки, будто тиски.