Дамский негодник
— Опора, которую он ненавидит? — поразилась Светлана Михайловна.
Самсонова подтвердила:
— Да.
— Но за что он ненавидит меня?
— За то, что вы сильнее его. Но с вами ему хорошо. Пусику не страшно заплывать в самые холодные воды жизни, зная, что вы всегда рядом со своим теплым плечом и добрым советом. Вы понимаете, чего хотите его лишить?
Светлана Михайловна растерялась:
— Чего?
— Да плеча! Своего плеча, — рассердилась Далила и строго спросила: — Чему я вас уже месяц учу?
— Как быть эгоисткой.
— Именно. Но это абсурд. Вы страдаете, отбирая. Радость жизни для вас состоит в том, чтобы всем себя раздавать: родственникам, друзьям, коллегам, соседям. Этим вы счастливы.
Самсонова хлопнула по столу ладонью:
— Все, не могу больше смотреть на то, как вы себя ломаете!
— Почему? — вздрогнула Светлана Михайловна.
— Это вредно для вас, — принялась увещевать Далила. — Поймите, как только у вас это получится, как только вы изменитесь, как только Пусик поймет, что вы эгоистка, он бросится на поиски другого плеча.
Светлана Михайловна жалобно похлопала глазами и, горестно пискнув, напомнила:
— Вы же говорили, он будет искать эгоистку.
— Он будет искать «плечо», а найдет эгоистку, — горестно просветила ее Далила.
— Но почему он женился на мне?
— Думаю, это произошло случайно.
— И что теперь? — охнула Светлана Михайловна. — Что я должна, по-вашему, делать?
Далила решительно постановила:
— Вы должны немедленно развестись с вашим Пусиком.
И грустно добавила:
— Пока он сам вас не бросил.
— А если не разведусь?
— Он вас погубит.
— А если мне все равно? Мне страшно жить без него.
Самсонова уверенно сообщила:
— У вас впереди отличное будущее. Потерпите немного, счастье не за горами.
Светлана Михайловна обиженно шмыгнула носом, сказала «спасибо» и поднялась. Было очевидно, не этого она ждала от Далилы. Дверь захлопнулась твердо и даже сердито, на том прием и закончился.
Едва Далила осталась одна, появился назойливый фон: труп Анфисы — кошмар этой ночи…
Возможно, фон вызвала Генриетта Карловна — Куськина мать. Следующей за Светланой Михайловной по графику шла она, соседка Анфисы — как тут не вспомнить про сон?
Куськина мать запаздывала, Далила (неосознанно) нервничала, ждала с нетерпением.
Наконец дородная Генриетта Карловна, прижимая к груди собачонку, вплыла в кабинет. Падая в кресло, она драматически простонала:
— Ах, он доконает меня!
В этом месте (по сценарию Куськиной) Далила должна бы спросить:
— Что еще выкинул этот прохвост?
Но против всех правил Самсонова не спросила. Против ожиданий Генриетты Карловны Далила воскликнула:
— Скажите, пожалуйста, как поживает ваша соседка?
Лицо Генриетты Карловны вытянулось.
— Какая соседка? — спросила она.
— Анфиса, — пояснила Самсонова.
В ответ раздалось возмущенное:
— Эта тварь давно умерла!
— Умерла? Давно? — поразилась Далила. — Но, кажется, мы недавно с ней виделись.
— Вы были знакомы с этой шалавой? — холодно осведомилась Куськина, прижимая к себе собачонку так, словно возникла острая необходимость закрыть ее своим корпулентным телом от всей грязи мира.
Вместо ответа Далила воскликнула:
— Девушку отравили грибами?
Генриетта Карловна безразлично пожала плечами:
— Кто сказал, что отравили?
Самсонова растерялась:
— Сама Анфиса мне говорила, что ее травят, что ее хотят отравить.
— Это кто же?
— Вроде ее жених.
— Да-а?! У этой твари был и жених?
Куськина громко заржала.
— Девочка умерла, что здесь смешного? — рассердилась Далила. — Она предчувствовала свою гибель. К сожалению, я ей не поверила, но, возможно, ее действительно отравили.
Генриетта Карловна зло сообщила:
— Коли так, то, скажу я вам, она упиралась! О-о, как она упиралась! Как теща в том анекдоте, которая умерла от грибов, но есть их до смерти не хотела.
Самсонова попросила:
— Поясните, пожалуйста.
И Куськина пояснила:
— Девчонку грубо убили. Ссадин и синяков на теле Анфиски не счесть.
Глава 4
Самсонова схватилась за голову и ошеломленно воскликнула:
— Бог мой! Выходит, она не лгала! Ей и в самом деле грозила опасность! А я не поверила! И теперь Анфиса мертва!
— Да, эту мерзавку грохнули, наконец, — злорадно подтвердила Куськина мать и в довершение заключила: — Поделом ей, развратнице.
— Не надо так, — мягко попросила Далила. — Я знаю, вы добрая женщина. Скажите, за что вы невзлюбили Анфису?
— Будет знать, как заигрывать со стариками!
— О чем вы?
— Эта Анфиска строила глазки соседу, — возмущенно поведала Генриетта Карловна, зверски целуя сонную собачонку.
Та, маленькая, как плюшевая игрушка, не реагировала на суету чужой жизни — она была погружена в свой загадочный мир.
— Сосед — это Изверг? — прозревая, уточнила Далила.
— Он, — величаво согласилась Куськина мать, опуская на колени затисканную собачонку.
Та удивленно зевнула и обмякла, повиснув безвольной тряпочкой, и задремала.
— О-он! — повышая голос, повторила Генриетта Карловна.
Далила удовлетворенно кивнула:
— Ясно.
Он, Изверг, сосед — все это относилось к пожилому мужчине, с которым у Генриетты Карловны шла война: временами ожесточенная, шумная, но (как ни странно) добросердечная, временами вялая и бесцветная, зато полная ненависти.
По сути, из-за этой войны старшая Куськина и отдалась Самсоновой «на растерзание», как сама она выражалась, вваливаясь в ее кабинет. Плюхаясь со своей собачонкой в кресло (обиженно крякающее от непривычного веса), Генриетта Карловна так и стонала:
— Далила Максимовна, я опять к вам на растер-за-ание!
И Самсонова начинала ее «терзать» своими вопросами, а Куськиной только того и надо. Измотала ее вражда. Впечатлений поднакопилось, надо бы высказаться и обсудить. За тем и ходила.
До того дня, как въехал на соседнюю дачу новый сосед, жизнь Генриетты Карловны подчинялась одной идее: открыть глаза бедному сыну на козни его очередной жены, то бишь ее невестки.
Младший Куськин в бизнесе преуспевал. Делить «доходы семьи с чужой и кошмарной девицей» его матушка органически не могла: ей это «как бы не в жилу».
(Генриетта Карловна молодилась и для шику употребляла молодежный жаргон, мешая его с манерной псевдоаристократической речью. Временами получалось забавно.)
Так вот, поскольку природа наделила матушку энергией сокрушительной, сын вынужден был часто жениться. Поначалу дела Генриетты Карловны шли превосходно: сын богател, она процветала, невестки (несолоно «хлебамши») удалялись из дома одна за другой.
Но с годами сын начал сдавать, что сказывалось уже и на бизнесе. То почки зудят, то в печени тянет, то сосуды подводят, а то и вовсе сердечко шалит. И нервы! Разумеется, нервы. Нервы лишали его жизненных сил, какие тут могут быть сделки?
Тут бы Генриетте Карловне и задуматься над своим поведением, она же свалила все беды сыночка на злодейку-депрессию (которую сама же, кстати, и вызвала). Взвалила и восхитилась:
— Все атасно сложилось! Сынок, мы пойдем в ногу с модой!
И потащила несчастного Куськина к самому модному психоаналитику, коей и оказалась Самсонова.
Далила была призвана Куськиной матерью «вправить сыну мозги».
Она и вправляла под неусыпным оком Генриетты Карловны — занятие, стоит заметить, отнюдь не из легких. По пути выяснилось, что у самой Куськиной ранний климакс случился (ранний? Это в 58 лет?!). Лечили и климакс уже, и депрессию. Но депрессию все же больше. И все под оком. Под оком!
Но даже под этим придирчивым оком Далила рискнула лечить на свой лад: согласно законам морали и психологии. Поэтому Куськин в ходе лечения прозревал и начинал понимать, кто в действительности пожизненно пьет его кровь.