Встреча с хичи. Анналы хичи

– Спасибо, – сказал я, и тут же, когда он собрался уходить: – Еще одно, Альберт. Хулио Кассата. Мне хочется узнать, почему он так неприязненно настроен к исследованиям Института, и особенно – почему он вообще здесь оказался. Я буду благодарен, если ты этим займешься.
– Но я уже занимаюсь этим, Робин, – улыбнулся Альберт. – Доложу, когда у меня будет информация. А пока желаю приятно провести время.
– Я уже провожу его приятно, – с улыбкой ответил я. Альберт Эйнштейн – полезное приспособление: он занимается делами, пока я веселюсь. И поэтому я с легкой душой вернулся к приему.
Мы, конечно, не знакомы со всеми 3726 собравшимися ветеранами. Но знаем очень многих из них; именно поэтому трудно рассказать, чем мы занимались: кому же интересно знать, сколько раз мы восклицали:
– Какой сюрприз! Как ты прекрасно выглядишь!
Мы проносились по гигабитному пространству и по изрытым квадрантам, уровням и туннелям старого астероида, здоровались со своими коллегами. Мы выпили в Веретене с Сергеем Борбосным – Сергей был соучеником Эсси в Ленинграде, прежде чем отправился на Врата и погиб медленной мучительной смертью от радиационного заражения. Много времени провели с коктейлями в музее Врат, бродили со стаканами в руке между витрин с артефактами с Венеры и планеты Пегги, с инструментами, огненными жемчужинами и хранителями информации – молитвенными веерами – со всей Галактики. Встретились с Джейни Джи-ксинг, которая жила с нашим другом Оди Уолтерсом до того, как он отправился навещать хичи в центре Галактики. Вероятно, она хотела выйти за него замуж, но эта проблема потеряла актуальность, так как Джейни погибла, пытаясь посадить чоппер в зимнем урагане на планете Персефоне.
– Происшествие из самых нелепых! – сказал я ей, улыбаясь. – Воздушная катастрофа! – И тут же мне пришлось извиняться, потому что вряд ли кому приятно, когда его смерть называют нелепой.
Много было записанных душ, подобных нам. С ними мы говорим легко и без посредников. Конечно, нам хотелось поздороваться и со многими плотскими людьми.
Но это совершенно другая проблема.
Нелегко описать, каково быть бестелесным разумом в гигабитном пространстве.
По-своему это подобно сексу.
Попробуйте рассказать о нем тому, кто его не испытывал. Я знаю об этом, потому что пытался описать радости любви некоторым странным людям – не людям, конечно, а разумам, – сейчас не важно, кто они такие. И это потребовало большого труда. После многих миллисекунд объяснений, описаний, метафор – и большого количества недопониманий и недоразумений – они отвечали нечто вроде этого:
– О да, теперь понимаю. Это похоже на другое ваше занятие – чихание, верно? Вы знаете, что должны чихнуть, но не можете, однако должны. И это все больше и больше вас изводит, пока вы не можете выдержать и чихаете, и тогда чувствуете себя очень хорошо. Верно?
А я отвечаю:
– Нет, неверно. – И сдаюсь.
Примерно так же трудно объяснить, что такое гигабитное пространство. Но я могу описать, что я в нем делаю. Например, когда мы пили с Сергеем Борбосным в Веретене, мы не были «на самом деле» в Веретене. Веретено существует на самом деле – это центральная полость астероида Врата. В свое время здешний бар – он назывался «Голубой Ад» – был любимым местом старателей, где они пили, играли и набирались храбрости, чтобы записаться на один из ужасных, часто смертельных и односторонних полетов на кораблях хичи. Но «реальное» Веретено больше не используется как место для выпивки. Его преобразовали в освещаемый лампами солярий для самых тяжелых гериатрических обитателей Сморщенной Скалы.
Но вызывает ли это у нас проблемы? Нисколько! Мы просто создаем собственное имитационное Веретено, вместе с «Голубым Адом» и с его казино, и сидим в нем с Сергеем, пьем ледяную водку и закусываем солеными крендельками и копченой рыбой. Имитация полная, включая столики, барменов, хорошеньких официанток, группу из троих музыкантов, играющих хиты полустолетней давности, и шумную праздничную веселую толпу.
 
Здесь есть все, что ожидаешь увидеть в веселом кабачке, за исключением одного. «Реальности». Ничто из окружающего не было «реальным».
Вся сцена, включая некоторых присутствующих, – собрание имитаций, взятых из памяти машины. Как я, Эсси в ее портативной форме – и Сергей.
Видите ли, нам совсем не обязательно быть в Веретене, реальном или любом другом. Когда нам хочется выпить, мы можем создать для этого любую обстановку. Мы так часто и поступаем, я и Эсси.
– Где хочешь пообедать? – спрашивает Эсси.
А я отвечаю:
– Даже не знаю. Париж? Тур д’Аржент? О нет, мне хочется жареных цыплят. Как насчет пикника на фоне Тадж-Махала?
Тут же наши поддерживающие системы обращаются к файлам «Тадж-Махал» и «Цыплята. Жареные», и все в ажуре.
Конечно, ни окружение, ни пища и напитки не будут «реальными» – но и мы ведь не «реальны». Эсси – записанный машиной аналог моей дорогой жены, которая еще жива – и по-прежнему моя жена. А я – записанная память обо мне, все, что осталось от меня, когда я умер в волнующем происшествии, во время которого мы впервые встретились с живым хичи. Сергей – записанный Сергей, потому что он тоже умер. А Альберт Эйнштейн…
Ну, Альберт Эйнштейн – это нечто совершенно иное; но мы держим его при себе, потому что забавно разговаривать с ним на приеме.
И все это не составляет никакой разницы! Напитки ударяют в голову так же сильно, копченая рыба такая же жирная и соленая, маленькие кусочки нарезанных фруктов такие же плотные и вкусные. И к тому же мы никогда не набираем вес, и у нас не бывает похмелья.
В то время как плотские люди…
Ну, плотские люди – совсем другое дело.
Среди 3726 ветеранов-старателей, собравшихся, чтобы отметить столетнюю годовщину Врат, много людей во плоти. Многие из них – наши добрые друзья. Большинство остальных я хотел бы иметь своими друзьями, потому что у всех старых старателей много общего.
Беда в том, что с людьми во плоти трудно разговаривать. Я быстр, я оперирую в гигабитном времени. А они медлительны.
К счастью, есть возможность справиться с ситуацией, потому что иначе попытки разговаривать с этими вялыми медлительными людьми из плоти и крови свели бы меня с ума.
Ребенком в Вайоминге я восхищался шахматистами, которые отирались в парках, передвигая грязные фигуры по обшарпанным доскам. Некоторые могли играть двадцать партий одновременно, переходя от доски к доске. Как могли они следить сразу за двадцатью позициями, помнить каждый ход, если я не мог удержать в голове даже одну?
Потом я понял. Они вообще ничего не запоминали.
Они просто подходили к доске, разглядывали позицию, определяли стратегию, делали ход и переходили к следующей доске. Им и не нужно было помнить. Их шахматное мышление действовало так стремительно, что они охватывали всю картину, пока противник почесывал ухо.
Именно так обстоит дело с нами и плотскими людьми. Я не выдержал бы разговора с человеком во плоти, если бы одновременно не занимался еще тремя или четырьмя делами. Они стоят как статуи! Когда я увидел своего старого приятеля Френки Херейру, он облизывал губы, наблюдая, как другой древний старец пытается открыть бутылку шампанского. Сэм Стратерс как раз выходил из мужской уборной, рот его был раскрыт, он собирался поздороваться с другим живым человеком в зале. Я не стал с ними разговаривать. Даже не пытался. Просто создал свое подобие и двинул к ним: на каждого по одному. А потом «ушел».
Это не значит, что я буквально ушел куда-то; просто обратил внимание на другое. Мне не нужно оставаться здесь, потому что мои подпрограммы способны двигать одного двойника к Френки, другого к Сэму, и двойники будут улыбаться и откроют рот, когда старики «меня» заметят. Но к тому времени, когда нужно будет принимать решение, что сказать, я уже вернусь.
Но таковы люди во плоти. К счастью для моего порога скуки, было здесь и множество записанных машиной людей (в том числе и не людей). И среди них много моих старых друзей. Некоторых я знал, потому что их знают все. Например, Детевейлера, который открыл свиней вуду, и Лайо Ксичена, террориста, после появления хичи перешедшего на другую сторону. Он один из тех, кто выдал всю банду убийц и бомбометателей в американской космической программе. Был здесь даже Харриман, который на самом деле видел взрыв сверхновой и успел уйти от расширяющегося волнового фронта и получить в старые дни награду в пять миллионов долларов. Был здесь и Мангров, вынырнувший на орбитальной станции хичи и обнаруживший, что странные маленькие маневренные шары, брошенные на станции, на самом деле заборщики образцов, которые могут опускаться на поверхность звезды и прихватывать образец нейтрония весом в одиннадцать тонн – кусок размером почти с мой ноготь. Доставив образец домой, Мангров умер от радиационной болезни, но это не помешало ему присоединиться к нам на Сморщенной Скале.