Встреча с хичи. Анналы хичи
Я взорвался:
– Да, ты чертовски прав, и знаешь почему не существует причин для конфликтов? Потому что я сам не существую! Я просто база данных в гигабитном пространстве. Я не более реален, чем ты!
Он спокойно спросил:
– Вы на самом деле считаете, что я не существую?
– Черт побери, конечно нет! Тебя сделала какая-то компьютерная программа!
Зигфрид разглядывал ноготь на большом пальце. Последовала еще одна долгая, в миллисекунды, пауза, и потом он сказал:
– Скажите мне, Робинетт, что вы понимаете под словом «существовать»?
– Ты прекрасно знаешь, что это значит. Это значит быть реальным.
– Понятно. А Враг реален?
– Конечно, реален, – с отвращением ответил я. – Иначе не может быть. Они ведь не копии чего-то реально существовавшего.
– Ага. Хорошо. А закон обратных квадратов реален, Робби?
– Называй меня «Робинетт», черт возьми! – вспыхнул я. Он приподнял брови, но кивнул. И продолжал сидеть, ожидая ответа. Я собрался с мыслями. – Да, закон обратных квадратов реален. Не в материальном смысле, но в своей способности описывать материальные события. Можно предсказать его действие. Можно видеть его последствия.
– Но я вижу последствия ваших действий, Робин… Робинетт, – торопливо поправился он.
– Одна иллюзия признает другую иллюзию! – усмехнулся я.
– Да, – согласился он, – можно сказать и так. Но и другие видят последствия ваших действий. Разве генерал Берп Хеймат был иллюзией? Однако вы двое взаимодействовали, чего он никак не смог бы отрицать. А ваши банки – иллюзия? В них хранятся ваши деньги. Люди, которых вы наняли и которые работают на вас, корпорации, которые платят вам дивиденды, – все они реальны, не так ли?
Он дал мне время собраться с мыслями. Я улыбнулся.
– Я думаю, что сейчас играешь в игры ты, Зигфрид. Или ты просто не понял. Видишь ли, твоя беда в том, – покровительственно сказал я, – что ты никогда не был реален и потому не понимаешь разницы. У реальных людей реальные проблемы. Физические проблемы. Небольшие проблемы, но люди знают, что они реальны. Я же нет! За все годы, что я прожил… бестелесным, мне ни разу не пришлось кряхтеть и напрягаться в туалете по причине запора. У меня никогда не было похмелья, насморка, солнечных ожогов или всех тех болезней, какие случаются у плоти.
Он раздраженно сказал:
– Вы не блюете? Об этом вы стонете?
Я в шоке посмотрел на него.
– Зигфрид, ты раньше никогда так со мной не разговаривал.
– Раньше вы никогда не были таким здоровым! Робинетт, я начинаю думать, что дальнейший разговор нам обоим не принесет пользы. Вероятно, вам следует говорить не со мной.
– Ну что ж, – сказал я, почти наслаждаясь ситуацией, – по крайней мере, я услышал… Боже, что это? – закончил я, потому что говорил уже не с Зигфридом фон Психоаналитиком. – Какого дьявола ты тут делаешь?
Альберт Эйнштейн повозился с трубкой, наклонившись, почесал голую лодыжку и сказал:
– Видите ли, Робин, кажется, ваша проблема совсем не психоаналитическая. Так что я с ней лучше справлюсь.
Я снова лег на кровать и закрыл глаза.
В старину, когда мы с Зигфридом встречались по средам в четыре, я никогда не думал, что мне удалось набрать несколько очков в игре, которую, как я считал, мы ведем, но никогда раньше он просто не сдавался. Это настоящая победа, такой я и не ожидал – и мне стало еще хуже, чем раньше. Я был словно в аду. Если моя проблема не психоаналитическая, значит, она реальна; а «реальная», я думал, переводится как «неразрешимая».
Я открыл глаза.
Альберт был занят. Мы больше не находились в помещении для двухчасового адюльтера, мы оказались в старом принстонском кабинете Альберта, на столе бутылка виски, а за столом доска с непонятными математическими формулами.
– Отличный у тебя был кабинет, – мрачно сказал я. – Мы опять принимаемся за игры?
– Игры тоже реальны, – серьезно сказал он. – Надеюсь, вы не возражаете против моего вмешательства. Если бы вы продолжали говорить о слезах и травмах, доктор фон Психоаналитик был бы наилучшей программой, но метафизика – это моя область.
– Метафизика!
– Но именно об этом вы говорили, Робин, – удивленно сказал он. – Разве вы не знаете? Природа реальности. Смысл жизни. Это, конечно, не моя главная специальность, но, как бы то ни было, и в этих областях я пользуюсь известностью и думаю, что смогу вам помочь, если вы не возражаете.
– А если возражаю?
– Вы можете отослать меня, когда захотите, – спокойно сказал он. – Давайте хотя бы попытаемся.
Я встал с постели – она превратилась в изношенный кожаный диван, с набивкой, выбивающейся из одной подушки, – и прошелся по кабинету, пожав плечами, что должно было означать «Ну ладно, какого дьявола?».
– Видите ли, – сказал он, – вы можете быть настолько реальны, насколько хотите, Робин.
Я сбросил со стула пачку журналов и сел лицом к Альберту.
– Ты хочешь сказать, что я могу быть такой хорошей имитацией, какой захочу?
– Мы, кажется, подошли к тесту Тюринга. Если вы такая хорошая имитация, что можете обмануть даже себя, разве это не разновидность реальности? Например, если вы действительно хотите иметь вещи типа запора или простуды, это легко устроить. Доктор С. Я. Лаврова и я можем ввести в вашу программу легкие заболевания и распределить их так, что они будут возникать случайно. Сегодня, может быть, геморрой, завтра – прыщ на носу. Не думаю, чтобы вы на самом деле этого хотели.
– Но это все равно будет иллюзия!
Альберт подумал, потом согласился:
– В определенном смысле – да. Вероятно, вы правы. Но вспомните тест Тюринга. Простите мою нескромность, но когда вы с доктором Лавровой остаетесь вдвоем, разве вы не занимаетесь любовью?
– Ты отлично знаешь, что занимаемся! Только что занимались!
– Это доставляет вам меньше удовольствия, потому что, как вы говорите, является иллюзией?
– Удовольствие предельное. Может, это-то и плохо. Потому что, черт возьми, Эсси не может забеременеть.
– Ага, – сказал он точно так же, как Эсси. – О! Неужели вы этого хотите?
Я подумал немного.
– Точно не знаю, но иногда мне кажется, что хочу.
– Но ведь на самом деле это не невозможно, Робин. И даже не очень трудно запрограммировать. Доктор Лаврова, если захочет, может написать программу, в которой будет испытывать все физические аспекты беременности, включая роды. И будет настоящий ребенок – настоящий в том смысле, в каком и вы сами настоящий, Робин, – торопливо добавил он. – Точно так же это может быть ваш и ее ребенок. Включая унаследованные черты, личность, которая будет развиваться по мере роста. Это будет, подобно всем людям, продукт природы плюс воспитание, с некоторой ролью случайности.
– А когда он дорастет до нашего возраста, мы будем в прежнем возрасте!
– Ага, – кивнул Альберт удовлетворенно. – Мы теперь переходим к старости. Вы этого хотите? Должен вам сказать, Робин, – продолжал он серьезно, – что вы будете стареть. Не потому, что вас так запрограммировали, но потому, что должны. Будут ошибки при передаче. Они начнут накапливаться, вы изменитесь, возможно, начнете распадаться. О, разумеется, ваша программа создана с огромной избыточностью, так что ошибки будут накапливаться не быстро, тут никакие числа не помогут. Но в бесконечное время – о да, Робин. Робинетт Броудхед через десять в двадцатой степени миллисекунд будет не совсем таким, как Броудхед наших дней.
– Замечательно! – воскликнул я. – Я не могу умереть, но могу стать старым, слабым и глупым!
– Вы хотите умереть?
– Я… не… знаю!
– Понятно, – задумчиво сказал Альберт, но на этот раз не голосом Альберта Эйнштейна. Голос глубже и ниже, и еще не успев посмотреть, я понял, чей это голос.
– О боже, – прошептал я.
– Совершенно верно, – улыбнулся Бог.
Если вам никогда не случалось появляться перед троном Судного дня, вы не знаете, каково это.