Ракушка на шляпе, или Путешествие по святым местам Атлантиды

Перед нами — портреты придворных Генриха VIII. Тут есть и сам король, и Анна Болейн, его несчастная королева, и первый поэт английского Возрождения Томас Уайет, чей куртуазный роман с Анной сделался романтической легендой. Король Генрих унаследовал от отца мрачный, еще вполне средневековый двор и полностью преобразовал его, превратив жизнь королевской семьи и своих придворных в беспрерывное празднество. Он приглашал лучших музыкантов из Венеции, Милана, Германии, Франции. За музыкантами шли ученые и художники, в том числе и Ганс Гольбейн из Аугсбурга, рекомендованный Генриху Эразмом Роттердамским. Король и его придворные упражнялись в сочинении стихов и музыки; постоянно устраивали красочные шествия, праздники, даже рыцарские турниры (собственно говоря, бывшие уже анахронизмом). В общем, это был Золотой век, в особенности по сравнению с ушедшей, казалось, в далекое прошлое эпохой войн, интриг и злодейств.
Злодейства, как известно, все-таки воспоследовали. Король, так долго и упорно ухаживавший за Анной, все-таки женился на ней, но наследника мужского пола не дождался, а после рождения мертвого младенца послал свою королеву на плаху, обвинив в измене (само собой, измена королю автоматически превращалась в государственную измену!). Анна и несколько ее предполагаемых «любовников» и «сообщников» были арестованы. Одновременно взяли и Томаса Уайета. Из окна своей темницы в Тауэре он мог видеть казнь своих друзей Джорджа Болейна, сэра Генри Норриса, сэра Фрэнсиса Уэстона, сэра Уильяма Брертона, Марка Смитона — и ждать своей очереди.
Неизвестно, что его спасло, чье заступничество, какой каприз короля. Но жизнь Уайета будто переломилась пополам; «в тот день молодость моя кончилась», — писал он в стихах. Уайет уцелел, но был отправлен — с глаз долой — в свое поместье в Кент, под опеку отца. Отныне он будет перелагать стихами покаянные псалмы и писать сатиры на придворную жизнь. Например, так:
 
 
Я на коленях ползать не привык
 
Пред деспотом, который правит нами,
 
Как волк овечками, свиреп и дик.
 
 
Опасные строки? Но ведь это лишь перевод стихов итальянца Луиджи Аламанни, обращенных к другу Томмазо. Уайет переадресовал их Джону Пойнцу (которого мы также можем видеть на рисунке Гольбейна) — придворному и другу, понимающему его с полуслова:
 
 
Я не способен ворона в орла
 
Преобразить потугой красноречья,
 
Царем зверей именовать осла;
 
 
 
 
И сребролюбца не могу наречь я
 
Великим Александром во плоти,
 
Иль Пана с музыкой его овечьей
 
 
 
 
Превыше Аполлона вознести;
 
Или дивясь, как сэр Топаз прекрасен,
 
В тон хвастуну нелепицы плести;
 
 
 
 
Хвалить красу тех, кто от пива красен —
 
И не краснеть; но взглядом принца есть
 
И глупо хохотать от глупых басен…
 
 
Репродукция виндзорского портрета Анны Болейн висит в моей комнате. Глядя на него, хочется воскликнуть пушкинскими словами: «волшебный карандаш» Гольбейна! Думается, именно этот портрет — да еще воспоминания о Виндзоре — внушили стихи о поэте и Анне:
Песня о несчастной королеве Анне Болейн и ее верном рыцаре Томасе Уайете
 
 
Милый Уайет, так бывает:
 
Леди голову теряет,
 
Рыцарь — шелковый платок.
 
Мчится времени поток.
 
 
 
 
А какие видны зори
 
С башни Генриха в Виндзоре!
 
Ястреб на забрало сел,
 
Белую голубку съел.
 
 
 
 
«О́ни-сва кималь-и-пансы…»
 
Государь поет романс
 
Собственного сочине…
 
Посвящает их жене.
 
 
 
 
Он поет и пьет из кубка:
 
«Поцелуй меня, голубка».
 
И тринадцать красных рож
 
С государем тянут то ж:
 
 
 
 
«О́ни-сва кималь-и-пансы…» —
 
И танцуют контрадансы
 
Под волыночный мотив,
 
Дам румяных подхватив.
 
 
 
 
А другие англичане
 
Варят пиво в толстом чане
 
И вздыхают говоря:
 
«Ведьма сглазила царя».
 
 
 
 
…В темноте не дремлет стража,
 
Время тянется, как пряжа,
 
Но под утро, может быть,
 
Тоньше делается нить.
 
 
 
 
Взмыть бы, высоко, красиво,
 
Поглядеть на гладь Пролива! —
 
Гребни белые зыбей —
 
Словно перья голубей.
 
 
 
 
Улетай же, сокол пленный!
 
Мальчик твой мертворожденный
 
По родительской груди
 
Уж соскучился, поди.
 
 
  
Ракушка седьмая. Виндзор
  
(Продолжение: граф Сарри)
 
Второе, что мне крепко запомнилось из поездки в Виндзор, кроме Капеллы Св. Георгия, это как мы поднимались на старинную башню (не то Генриха III, не то Эдуарда III), с которой открывался широкий вид на окрестности замка, на Темзу и заречные луга. И так прочно оно соединилось в голове со стихами Генри Говарда, графа Сарри, который провел в этом замке свои отроческие годы (а потом дважды ссылался сюда за скверные проделки), что сейчас и не вспомнить, перевел ли я их до своей поездки или после.
 
 
Весна в Виндзоре
 
Устало подбородком опершись
 
На руку, а рукой — на край стены,
 
Тоскуя, поглядел я с башни вниз —
 
И удивился зрелищу весны,
 
Вновь разодевшей в пух цветущий луг,
 
Вновь разбудившей птах в тени дубрав;
 
И так нежданно вспомнилась мне вдруг
 
Веселая пора любви, забав,
 
Нестрашных бед и сладостных тревог,
 
Всего, чего вернуть не станет сил,
 
Что шумных вздохов я сдержать не смог
 
И жаркими слезами оросил
 
Дол, зеленевший юною травой, —
 
И чуть не спрыгнул сам вниз головой.
 
 
Вот на этот самый край стены опирался граф Сарри и видел примерно ту же картину, что вижу я сейчас. Сонет «Весна в Виндзоре» написан, надо думать, во время его второго заточения в Виндзор в 1543 году — за ночной дебош в Лондоне, когда он с друзьями шатался по городу и развлекался битьем окон из рогатки. «Как это вышло?» — с очаровательной наивностью спрашивает поэт.
 
 
Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,
 
Виндзорский замок, где в былые годы
 
Я с королевским сыном возрастал
 
Среди утех беспечных и свободы?