Стремнина
— Аа-а! — разочарованно протянул Белявский.
— А тебе о чем? — не упуская своего права, поинтересовался и Морошка.
— О жизни.
— Так ведь работа…
— Я вообще!
— О-о!
— Вот сейчас смотрю и думаю: так бы и в жизни — волокушей, — продолжал Белявский, загребая в воздухе ладонью. — Ведь в жизни не меньше, чем на шивере, подводных камней.
— Может, и так, — добродушно согласился Морошка.
— Но нет такой волокуши — для жизни, — с сожалением сказал Белявский. — Нет и не будет.
— Вот это верно…
«Отважный» вернулся к месту расчистки. Опять начались сильные потяжки и рывки. Опять лязг и скрежет железа, шум вспененной воды. Но все бесполезно. Отчаявшись, Терентий Игнатьевич начал выжимать из двигателя всю мощность — и на барже вдруг раздался сильный треск, словно она развалилась по всем швам. Почуяв недоброе, Арсений спрыгнул с теплохода на баржу и выхватил из рук Володи наметку. Так и есть, зубья волокуши зацепились за большой камень, отброшенный взрывом в судовой ход.
— Ох, леший! — почти простонал Морошка.
— Здоров! Не взять? — заволновался Володя.
— Что ты! В два обхвата.
Камень-отторженец лежал на самом узком участке судового хода, который Емельян Горяев назвал мышиной щелью. Проходить здесь, особенно груженым судам, было рискованно. Оставалось одно: приостановить движение через Буйную, а камень разбить взрывчаткой. Над ним бросили вешку, и теплоход, толкая волокушу, ощерившуюся гребенкой, медленно двинулся к берегу.
— Так и не взял! — позлорадствовал Белявский.
— Он во какой! — показал Морошка, разводя руки.
— А вот в жизни… — с загадочной меланхоличностью опять потянул свое Белявский, вероятно стараясь произвести на прораба определенное впечатление своей склонностью к размышлениям высокого порядка. — Там они куда поувесистей!
— О чем ты? — насторожился теперь Морошка.
— Воровство, тунеядство, безверие, ложь… — перечислил Белявский чеканно, показывая на пальцах, что не сбивается со счета. — Это ли не каменюки? А какие у них габариты? Ну, а где та сила, что может очистить от них нашу жизнь? Где она?
Несколько секунд Арсений Морошка по всегдашней привычке медлил, смотря на Белявского с интересом, как бы ожидая от него еще каких-то слов, и только когда определенно убедился, что ждать бесполезно, ответил:
— И все же она есть…
— Где же? Почему бездействует?
— Действует, да не всегда, на беду, хорошо.
— Не под силу большие камни?
— Дай срок…
— Какой еще срок? — воскликнул Белявский с внезапной горячностью. — Сколько уже лет прошло, а камней на нашем пути и сейчас не счесть. Что, неправда?
— И правда, да в дегте.
— Она и в грязи, как золото, блестит!
— Послушаешь тебя — наша жизнь даже похуже любой шиверы, — с усмешкой заметил Морошка, очевидно раздосадованный тем, что приходится спорить без особой нужды. — Вроде сплошного порога.
— Именно! — совсем распалился Белявский. — Сплошного и опасного… Без всякого смеха…
— Только не пугай!.. — Морошка не собирался связываться с Белявским, определенно набивающим себе цену, а тем более поучать его, и потому заговорил с неохотой, тяготясь разговором и одновременно будто высматривая что-то в речной дали, затянутой дымкой. — Вон на Енисее есть Большой порог… Знаешь? Там когда-то, видать, обвалилась прибрежная скала. Почти перегородила Енисей. Он ревет там — оглохнуть можно — и бьет сплошной пеной… Однако и там ведь, бывало, спускались люди на плотах! А теперь через порог каждое лето поднимают суда. Гонят в верховья, за Саяны. И знаешь, кто руководит таким ответственным и сложным делом? Один старик. Совсем простой человек… Он и не думает бояться своего порога! Много там камней, куда уж больше, а он знает между ними верный путь. Ну, а разве мы не знаем своего пути? Спору нет, куда легче чистый ход. Но на какой реке его найдешь? Везде какие-нибудь преграды: то скалы, то пески, то мели… Что поделаешь, нам достался нелегкий, порожистый путь. Но завалила-то его сама природа. Да еще общество, какое властвовало на земле… Так чего ж ты хочешь? Чтобы мы быстро расчистили русло, какое заваливалось тысячи лет? Да ведь нам как следует-то еще и некогда было взяться за это дело! Одни войны сколько сил отняли…
— Причины находятся легче всего, — заметил Белявский. — Это не драгоценности.
— Ну, ладно, ладно… — Теперь Морошка задержал свой взгляд на Белявском и, удивленный его упрямством и занозистостью, продолжал уже с оживлением: — Допустим, ты прав: подзадержались мы с уничтожением подводных камней в нашей жизни. Вроде как мы на Буйной. Но как теперь быть? Ты вот встань перед нашей шиверой — и хоть надорви горло, а ход на ней от этого не станет чистым. От крика не совершится чуда. Камни не провалятся сквозь землю. Не поможет и нытье… Надо засучить рукава да поработать до седьмого пота! Вот тогда и зачистим все русло…
— А-а! — отмахнулся Белявский.
— Считаешь, сил не хватит?
— Не только.
— Сноровки?
— Духа! — выпалил Белявский. — Не святого, конечно… — пояснил он отрывисто. — Где он у наших предков? Они давно выдохлись, порастеряли весь порох. Я уверен, что только наше поколение, свободное от всяких догм, сможет заново перестроить жизнь. Если возьмется, конечно, как следует…
— А ты считаешь, что надо — всю заново?
— Бесспорно!
— Вон что!
Давно ходили слухи о молодых людях, появившихся в больших городах, которые шумно, запальчиво, безоговорочно, с презрением отрицали все недавнее прошлое. Таких парней Морошке еще не приходилось встречать в тайге.
— В комсомоле?
— В свое время состоял… — Белявского, кажется, даже слегка развеселила наивность прораба. — Надеюсь, уточнения не нужны? Я не считаю, что стал хуже без значка, — добавил он с мимолетной улыбочкой, касаясь пальцами груди повыше сердца.
Осторожно поглядывая в его сторону и словно бы пытаясь переменить тему разговора, Морошка спросил:
— На Медвежью ходил?
— Я не рыбачу.
— А все-таки сходил бы… — посоветовал Морошка. — Издалека она течет. И все время то по гнилым болотам, то под завалами. Чем только не засоряет ее тайга! Но погляди, какая в ней вода! Светлее слезы!
— А-а, надоело! — отмахнулся Белявский, на сей раз с брезгливостью.
— Истина что хлеб.
— Аа-а, все учат, учат!
— Тогда уволь, раз сам все знаешь… — Арсений был в досаде на себя, что ввязался в ненужную словесную баталию. — Только, я вижу, у тебя еще что-то вертится на языке? Договаривай. Заодно.
— Верно, вертится, — дерзко признался Белявский. — Кстати, опять о камнях. О тех, что попадаются в личной жизни… — Глядя исподлобья, он спросил, внезапно понизив тон: — Попадется вот такой, как сейчас на шивере, что делать?
— Тоже рвать, — сказал Морошка.
— А чем? Какой взрывчаткой?
— А той, что в сердце.
Борис Белявский встретился со сторожким взглядом Арсения Морошки, словно ожидая от него каких-то пояснений, но вдруг раздался шорох прибрежной гальки и с баржи донеслось:
— Стой! Отдай тяги!
IV
И опять над Ангарой неслись гудки «Отважного». Строгие, зовущие гудки. Это был приказ бригаде взрывников — немедленно, по тревоге, собраться в запретной зоне, у речки Медвежьей.
— Глазам не верится! — воскликнул Володя Полетаев. — На такой реке, а пройти негде.
— Не теряй время, — сказал ему Морошка.
Чтобы взорвать камень, надо было прежде всего положить на одной линии с ним, выше по течению, якорь с тросом, а к нему нарастить нужной длины канат: заряд, укрепленный на его конце, должен лечь точно на цель. Но якорь лежал где-то на дне реки. Вешку, стоявшую около него, как назло, сорвало последним взрывом.
— Ищи, солнце-то вон где! — потребовал Морошка.
Володя ушел на «Отважном», а Морошка, не дожидаясь взрывников, принялся за дело. Взвалив на загорбок тяжелый деревянный ящик, он донес его от площадки из лесин-кругляшей до берега, где стояла спаровка. Вытащил из ящика металлическую банку, наполненную порохом. Начал опоражнивать ее в колоду, из каких поят скот. «Разбрелись, — подумал о взрывниках. — Попробуй, собери теперь, а время не ждет…» И коль скоро подумалось о бригаде, Арсению Морошке невольно вздохнулось и сделалось грустно.