Стремнина

— Ты лежи, лежи! — заговорила она, удерживая Белявского, когда тот, растроганный ее вниманием и лаской, попробовал было подняться на кровати. — Я как узнала, так и обмерла! Вот пьянчуги! Вот задиры! — с возмущением восклицала она, страдая за Белявского всей душой, но в то же время и радуясь тому, что отныне все ее сомнения разрешены, что она любит.
Своим необдуманным посещением Белявского Геля, сама того не ведая, крепко связала себя с ним в глазах жителей всего поселка. Поняв это, Белявский не замедлил воспользоваться благоприятным для него случаем: стал действовать уверенно и напористо. Он никогда не говорил Геле о своих чувствах к ней, словно стараясь показать ей, что мужская любовь должна быть сдержанной и молчаливой. А однажды, проводив Гелю до крыльца девичьего общежития, внезапно объявил ей, что завтра они подадут заявление в загс, а через неделю справят свадьбу, причем в собственной комнате, в новом доме. И здесь же сунул в руки Геле английский ключ на металлическом кольце. Похоже, Белявский нарочно сделал все так, чтобы подавить Гелю своей самоуверенностью и не дать ей времени на раздумья. И он в известной мере достиг своей цели.
Геля и в самом деле была так ошеломлена, что даже не смогла в открытую оскорбиться самоуправством Белявского. Она только тихонько ахнула, беря в руки ключ, и как-то странно присмирела.
Хотя Геле и казалось, что она любит Белявского, даже очень любит, ей все же не хотелось выходить за него замуж. И не потому, что чем-то пугало замужество, которое вызывало у нее естественное любопытство, а по какой-то совсем неясной для нее самой причине. Но, обескураженная внезапностью, Геля почему-то смолчала, когда Белявский сунул ей ключ в руки, да так и не собралась с духом отказать ему сейчас же, не сходя с места. Кажется, она боялась, что Белявский разгневается и потребует объяснений, а она ведь и сама не знала точно, почему ей не хочется стать его женой. Не было у нее серьезной, видимой причины для отказа. Ей просто-напросто не хотелось быть сейчас замужней, вот и все! «Гуляли бы, как все гуляют, — загрустив, размышляла она. — И зачем это он задумал?» Не понимая своего состояния, боясь зря обидеть Белявского, Геля и не отвергла его предложение, хотя именно это ей и хотелось сделать, а лишь прошептала в большом смущении, почти жалобно:
— Борис, я подумаю… Ладно?
— Вот чудачка! — удивился Белявский, веря и не веря тому, что слышит от Гели. — Да чего тебе думать, ты что? — Но, вспомнив, что у девушек в известные моменты, даже против желания, принято говорить такие слова, милостиво разрешил: — Ладно, думай! Только не задерживай!
А утром, стоило Геле показаться на улице, ее бросились поздравлять знакомые девушки. Все так и похолодело в груди Гели. Сначала она попыталась было молча отмахнуться и бежать, но девушки обозвали ее зазнайкой и скрытницей. Что было делать? Сказать, что слухи лживы? Сказать, что она еще раздумывает? Но пока Геля торопливо соображала, как быть, что-то приятное, вызванное поздравлениями, уже успело ворохнуться в ее душе. Как ни странно, ей стало радостно оттого, что слух о ее замужестве вызвал такой живой интерес у подружек. Их откровенная зависть к ее судьбе льстила Геле, и она неожиданно заспорила с собой: «Да что я, в самом деле, мучаюсь? Что за причуда? Одна дурость! Ведь я люблю его, так почему же мне не стать его женой?» И Геля внезапно сдалась и наконец-то, будто опомнясь, бросилась в объятия подружек.
Когда закончился утренний сеанс передач, на рацию к Геле неожиданно заявился Борис Белявский, лукаво веселый, оживленный. Геля не удержалась и побранила его за болтливость, но Белявский отделался смехом.
— Дурочка, да что тут скрывать? И зачем раздумывать? — Он взял Гелю за руку. — Гляди, невеста, веселей! Идем нашу комнату смотреть! Иде-ем!
Невеста… Сколько же сокровенного в этом слове! До чего же трепетно от него в душе! Оно как ветерок на зорьке. Не назови ее Белявский невестой, Геля ни за что не пошла бы с ним по улице, под обстрелом любопытных взглядов. Но чудо-слово внезапно сделало Гелю необычайно гордой и отчаянной.
 
Комната в новом доме, свежо пахнущим тайгой, на удивленье, с первой же минуты стала ей такой родной, будто она провела в ней все свое детство. С изумлением глядя в окна на необъятное плёсо Ангары, она прошептала, едва приоткрывая губы:
— Вид-то какой!
— С таким видом просил, — весь сияя, сказал Белявский. — А мой Максим Максимыч — это человек!
— Здесь сто лет прожить можно.
Замужество начиналось так радостно, так красиво, что сердце Гели не могло не отозваться волной нежнейшей благодарности к Белявскому; не только Геля, юное существо, но и более взрослая девушка легко могла бы спутать эту благодарность с любовью.
И здесь Геле невольно вспомнились рассказы матери о том, как она в тридцатом году выходила замуж за отца, молодого каменщика Николая Гребнева, известного ударника на строительстве у горы Магнитной. Молодожены Гребневы долгое время жили в землянке, занимая в ней один угол, а потом в многолюдном, шумном бараке, за ситцевой занавеской. Мать говорила, что им жилось в бараке менее вольготно, чем крысам. За десять лет семья Гребневых, в свой срок пополняясь детьми, побывала на трех стройках: непоседливого отца манили все новые и новые места. Не однажды он имел возможность получить хорошее жилье да и укорениться где-нибудь навсегда, а он опять и опять поднимал семью с немудрящим походным скарбом и отправлялся в новый путь. Перед войной Гребневы оказались на стройке крупного завода под Новосибирском, и опять в бараке. Вскоре отец ушел на фронт, оставив жену и троих детей; Геля родилась уже без отца, в середине зимы. В том бараке на окраине Новосибирска она и выросла. Оттуда, унаследовав от отца непоседливость, она и махнула вместе с подружками на Ангару.
Никогда еще у Гели не было хорошего жилья, как у других счастливых людей. И вот теперь, едва став невестой, она уже стала, по сути дела, и хозяйкой просторной, светлой комнаты, настоящего маленького рая на берегу Ангары. О такой вот комнате всю жизнь мечтала ее бедная мать. Известно, конечно, что не в стенах счастье. Но все же, как ни толкуй, а приятно начинать семейную жизнь вот здесь, а не в землянке, где хозяйничают крысы. Да как же не ответить за все это своему будущему мужу любовью? И Геля, чувствуя себя уже безмерно влюбленной, не заметила, как дала своим мечтам полную волю.
— Здесь стол, здесь кровать, здесь шкаф… Правда? — указывала она пальцем, бродя по комнате и всякий раз обращаясь за поддержкой к Белявскому, и все более и более пылала от смущения, что раньше времени вступает в права хозяйки.
Борис Белявский всячески поощрял увлечение Гели и не отставал от нее ни на шаг.
— Борис, а где мне достать ведро и тряпку? — неожиданно спросила Геля. — Я сейчас же вымою полы!
— Успеешь, обожди…
— Нет, сейчас же!
Но на второй день счастливый угар Гели сменился тревогой. Геля с удивлением обнаружила, что у нее все-таки нет охоты выходить замуж. Странно! Будто заведенная чьей-то властной рукой, Геля с присущей ей энергией занималась приготовлением к свадьбе, а в душе ее между тем все ощутимее зрел протест против этой свадьбы. Геля не могла понять, что творится с нею, и думала: это всего-навсего дает себя знать неизбежная боль разлуки с девичеством. И потому Геля воздерживалась от разговора с Белявским. А пока она разбиралась в своих чувствах и обдумывала, как открыться начистоту перед женихом, события шли своим чередом.
Геля надеялась, что ее состояние останется незамеченным. Но она ошиблась. Зоркий взгляд Белявского немедленно отметил, что в ее настроении происходят какие-то перемены: обычно она слушала его с оживлением, теперь же зачастую оставалась спокойной, а то и рассеянной. Это не на шутку встревожило Белявского. Потерять Гелю он не хотел. Он еще не встречал более открытой, искренней и сердечной девушки.
Возвратясь как-то с реки раньше обычного, Белявский увидел у крыльца домика, где находилась радиорубка, Гелю в обществе одного из ее поклонников — видного, серьезного парня, работавшего на кране. Молодой человек говорил с Гелей о чем-то очень строго, подкрепляя свои слова энергичными жестами, и смотрел на нее требовательно. Судя по всему, Геле давно нужно было разобидеться на крановщика, осмелившегося говорить с нею тоном выговора, а она между тем была с ним весело оживлена и приветлива. «Почему она позволяет ему такую вольность? Почему позволяет? — поразился Белявский. — И даже смеется, словно он говорит ей комплименты! Но ведь он не то ругает ее, не то поучает, как провинившегося несмышленыша! Уж не о нашей ли свадьбе?» Загадочное поведение Гели так напугало Белявского, что у него даже не хватило духу показаться ей на глаза в эти минуты. И только когда крановщик расстался с нею, он вышел из своей засады.