Разочарованные (СИ)

– Амортенция.
– Амор… ты чего? – напрягался Малфой.
– Та самая, которую Поттер сварил, и которой так восхищался Слизнорт.
– И зачем ты ее сюда принес?
– Хочу кое-что проверить.
– И кому из нас ты ее подольешь?
Но Блейз не ответил. Вместо ответа он просто выронил пузырек на пол, а потом наступил на него туфлей.
– Сука, – Малфой прикрыл глаза.
– Чем пахнет твоя амортенция, Драко? – Забини даже корпусом подался вперед, чтобы расслышать любой звук, что издаст друг.
– Какая же ты тварь, – прошептал Драко.
– Моя амортенция пахнет корицей, хотя я терпеть ее не могу. А твоя, друг?
– Катись к дементорам, – рычит Драко, чем вызывает улыбку у Блейза.
– Грейнджер! – громко кричит Забини. И когда девушка с недовольным видом появилась у лестницы, спросил, – Драко купил новые сигареты, чем пахнет? Эти лучше или пусть старые курит?
Блейз затаил дыхание, а Малфой прикрыл глаза, ожидая вердикта.
– Мне эти нравятся больше, – сказала девушка, принюхавшись. – Пахнет цитрусовыми. Определенно лучше, чем зеленое яблоко, – и скрылась, получив от Блейза довольный кивок.
– Цитрусы, – довольно подытожил Блейз. – Почему то вспоминаю Нотта, который постоянно таскал мандарины.
– Убирайся, – шепчет Драко.
– Ты теряешь хватку, раз не смог подправить ее память, – Блейз довольно улыбается. – Ты в заднице, Драко, и я не хочу быть рядом, когда она вспомнит все.
Это не было озвучено, но Драко чувствовал, что Блейз винит его в том, что он забрал часть Тео у Гермионы. Это было важно – сказать прямо сейчас, в спину Забини, чтобы не потерять еще одного друга.
– Он жив. Нотт жив.
– Говоришь, как Гермиона. Эта болячка передается половым путем, или я должен беспокоиться за себя?
– Серьезно, Блейз, Нотт жив, я в этом совершенно уверен.
– Почему? – Блейз даже обернулся ради такого.
– Он подарил мне шар..
– Что, гадаешь по вечерам? – хихикнул мулат.
– Шар, наполненный его магией.
– И? – Блейз облизнул пересохшие губы. – Нотт правда жив?
– Да, бабочка в нем жива, но… – запнулся блондин. – Но краски потухли.
– Значит, он связался с темной магией, – скорее для себя произносит Блейз. – Во что он ввязался? – спрашивает Блейз.
– Я не знаю, – качает головой Драко.
– На кой черт ему родители Грейнджер?
– Я не знаю, – вновь повторяет Драко.
– Что вообще тут происходит?
– Я не знаю.
Блейз ушел, не прощаясь, просто кивнул.
Как только Забини ушел, Драко снял с себя беззаботную маску. Это было понятно и без намеков Забини, что Нотт слишком глубоко пустил свои корни в Грейнджер, но Драко все же тешил себя надеждой, что если не будет прошлого, в котором они собачились с Грейнджер, у него был бы шанс. Хотя бы мизерный, но шанс. И этот шанс только что разбился, рухнув с седьмого неба.
Он прекрасно понимал, что у них нет с Грейнджер и шанса на нормальное будущее. У нее есть будущее, если не ринется грудью защищать шрамоголового от заклятья, но у него нет. Он должен выполнить задание Темного Лорда, а это было самоубийство. Он эгоистично выкроил себе пару недель счастья, но прекрасно понимал, что это… неправда, ложь, фальшь, обман, иллюзия. Он и рад обмануться, но Гермиона часто уклонялась от его поцелуев, часто выдергивала свои пальчики из его крепкой ладони.
А теперь еще и это.
Но глупо было злиться на нее.
Из-за амортенции. Это ведь просто… запах.
Его амортенция пахла цитрусовым рафом с палочкой корицы.
Вдох. Выдох. Пиздец.
Последние четыре дня между ними было напряжение, которое можно было заметить невооруженным глазом. Казалось, его можно было даже потрогать. Малфой вел себя отвратительно, и сам это признавал. Но не мог понять, почему так поступает.
С одной стороны он хотел тепла и объятий, но другая его сторона понимала, что Грейнджер вновь потеряет еще одного слизеринца, и ей будет сново больно. Именно поэтому он отталкивал ее, периодически даже оскорблял, а она все проглатывала и улыбалась в ответ, выбивая почву из под ног.
Но и Грейнджер тоже показывала свой характер, и он не понимал ее истерик. Буквально на пустом месте. А Грейнджер и не могла ему объяснить. Она сама еще не совсем разобралась, как именно это получилось, ведь они были так осторожны. Но она сделала три теста, и все три показали одинаковый ответ.
 
Она беременна.
Первым ее словом было “пиздец”, которое так часто употреблял Малфой.
Первой ее реакцией были слезы, ведь эта беременность совершенно не вписывалась в это время. Кругом война, а она с животом. У нее даже нет образования, а она уже беременна. Вот что такое “пиздец” – залететь в семнадцать лет, пользуясь противозачаточными зельями. Если бы Грейнджер знала, что это дело рук Паркинсон – она бы придушила слизеринку собственными руками.
Это было семь дней назад. Ровно семь дней. Неделя. Прошла неделя, а она так и не нашла выход из этой ситуации. Целая неделя – она упустила столько времени.
Все это время она спала одна, ссылаясь на “эти” дни. Которых у нее уже не было второй месяц, а она даже не заметила, списывая все на стресс. Малфой, конечно, заявил, что его это не смущает, и он знает пару заклинаний, как очищать мягкие поверхности, вроде дивана или ковра, но злобный взгляд Гермионы заставил его дрочить в душевой в гордом одиночестве.
Каждый день она мерила шагами свою комнату, размышляя, что же делать дальше, но дальше она всегда начинала плакать, жалея и ругая свою тупую голову, а затем забывалась тревожным сном.
Иногда она вскакивала посреди ночи, найдя решение – у нее есть родители, и вместе они справятся. А потом девушка сново начинала рыдать – у нее больше не было родителей. Была просто чета Грейнджер, что мирно жила где-то в Австралии, совершенно не помня о том, что семнадцать лет назад у них родилась умная девчушка.
Она не могла рассказать об этом Джинни, которая стала слишком агрессивно себя вести. Грейнджер просто перестала ей доверять. Но и других подруг у нее не было. Знакомые, однокурсники, но никак не подруги.
Мальчикам о таком было рассказывать стыдно, да и как мальчишки могли помочь в этом деликатном деле.
Обратиться к мадам Помфри казалось тоже слишком постыдным поступком. Гермиона почему-то представила, как округляются глаза у добродушной женщины, как она разочаровывается в отличнице, что забеременела, не окончив школу. Гермиона даже не могла попросить зелье от тошноты, поскольку Помфри заподозрила бы ее.
Оставался только один единственный вариант, от которого гриффиндорка приходила в ужас. Надо было наконец-то найти смелость и рассказать об этом Драко. Но она откладывала и откладывала, как будто проблема могла сама рассосаться.
Гермиона была уверена, что Малфой сначала наорёт на нее, а потом сделает то, на что не смогла решиться она – предложит аборт. Нет, не так. Не предложит, а будет категорически на этом настаивать. Зачем ему ребенок от грязнокровки?
А потом ее прошибал холодный пот, ведь Драко наследник старинного рода. Вдруг этот ребенок архи важен для него? Вдруг ее убьют, чтобы скрыть постыдное происхождение наследника?
И эти размышления шли по кругу.
Но сегодня Драко нарушил ставший уже привычным скучный уклад ее жизни.
– Драко, – Гермиона тут же встала с краешка кровати, на котором придавалась самобичеванию.
– Грейнджер, – он по-прежнему не мог назвать ее по имени. Хотел, но привычка брала свое.
– Я хочу спать.
– Какое совпадение, – улыбнулся парень, – я тоже.
– Ну так иди к себе, – предлагает Гермиона. – Выспишься.
– Я соскучился по тебе, – слизеринец раздевался, уже повесил пиджак на ее стул и скинул галстук на пол.
 
– Да, но…
– Неделя, Грейнджер, – остановил он ее. – Я не силен в вашей там особенной женской физиологии, но это уже перебор точно, – длинные пальцы ловко расстегивали пуговицы на белой рубашке.
– Но мне неприятно, – попробовала Гермиона украсть себе еще хоть ночь в одиночестве.