Птичка (СИ)
Низменное возбуждение прилило к паху, но хотелось не этого, хотелось того упущенного сладкого чувства, испуганных светлых глаз, и трепет мягкого тела.
Сучка! Как его так повело? Отчего спрашивается?
Назар в очередной раз в одиночестве, добрался до пустующей квартиры и завалился спать, и снилась ему Булка, обнажённая и испуганная.
9. «Я согласна!»
Планёрка быстро подошла к концу.
Надо успеть выскользнуть пока Федор Михайлович отойдя от деловых вопросов, не перешел на личные, и не выхватил взглядом меня. Терпеть очередной его подкат, у меня не было желания, и поэтому я ловко юркнула перед Аллой Юрьевной, старшим хаус-менеджером, и пока Федор отвечал на вопросы шеф-повара, который тоже обязан был присутствовать на утренних планёрках, я улизнула.
У меня работы не початый край, вот ей и займусь, и головушку свою ей же займу, чтобы не думать. Потому что думать нет больше сил, и переживать странный и волнующий момент двух дневной давности, тоже нет никаких сил.
Работа делалась, а вот мысли некуда не девались. Вроде отвлекусь ненадолго, а потом снова стою, словно опять в этом ночном клубе оказываюсь, прижата к твёрдому телу сильными руками, и губы такие жесткие с виду, мягко касаются и властно подавляют любое сопротивление.
Да какое там сопротивление! Разве я противилась.
Испугалась. Не поняла.
А потом даже во вкус вошла. Разве можно так целовать, чтобы всё вокруг прекратило своё существование. Чтобы остался только он один. Чужой, но в тоже время такой желанный. Незнакомый, но совершенно гармоничный, и идеально подошедший. Одно противоречие в этом поцелуе, но в то же, время, он был настолько сладок, что утягивал за собой в это безумство. И я утянулась, унеслась, шагнула, и растворилась, в этом вкусе, смешанным с пороком и острым желанием подчинить.
Я, сначала, когда поняла, с кем столкнулась, от досады готова была провалиться сквозь землю.
Долохов!
Его расстрельный взгляд чёрных глаз.
Почему опять он?
Серьёзно, среди множества людей, столкнуться с этим циничным ворчуном.
Чего ему в Москве-то не сидится? Таскается к нам!
Но потом опомнилась и решила извиниться, и даже предприняла попытку спасти его рубашку, а то, ещё и счёт предъявит, а одевается он явно не в масс-маркете.
Что-то бормотала ему, тёрла пятно, от вишнёвого дайкири, и пропустила нападение. Только и выдохнуть успела, когда он сжал меня в объятиях, и утонула в чёрном омуте его глаз. И это было так вероломно и неожиданно, что я и подумать не могла о сопротивлении, а когда он начал меня целовать и подавно. Настолько это было сладко и будоражаще, просто непостижимо, и поэтому ещё более остро воспринималось его желание, которое я ощутила всем телом, и ответила, потому, что не возможно не отвечать на такой требовательный поцелуй. Невозможно стоять стеной, и не откликаться на все эти сигналы тела. Только в ответ целовать и пытаться подарить хоть толику того же яркого и захватывающего наслаждения, что дарил мне он. Мне даже от царапающей кожи его щетины не было больно, все эти чувства, стыд, раздражения на коже, и сожаление, они пришли потом.
Он отстранился, и что-то говорил, а у меня всё плыло перед глазами, потому что всё это время я дышала только этим поцелуем, и теперь горький кислород, отрезвлял, и сознание нехотя, возвращалось с небес, вплывало в грешное тело, и мозг, начал посылать рациональные команды.
Он зовёт меня к себе, настойчиво зовёт, и даже уже к выходу ведёт. А я даже не разобралась, хочу ли я продолжения, а он не даёт времени на обдумывание, нашептывает, уговаривает, увлекает, прижимает к себе.
Надо вырваться!
И я, совсем ещё размякшая, сделала попытку вырваться, и он отпустил. Чем дальше я удалялась, тем трезвее становилась и понимала, что не вернусь, убегу, спрячусь, но не вернусь. Это что-то запредельное, то, что я не могу контролировать, подчинить. И мне страшно рядом с ним.
Я обошла бар с другой стороны и вышла во второй выход. На улице, втянув носом ночной прохладный воздух, я совсем почувствовала свободу, и уверилась в правильности своего решения. А когда ехала домой на такси, ещё и про Льва вспомнила, о котором вообще думать забыла.
И вот два дня я маюсь, постоянно у меня в голове Долохов, с его настойчивыми губами, и сильными руками. И много вопросов, на которые не может никто ответить.
К вечеру я настолько устала, что еле плелась за портье, чтобы лично поверить номер, из-за которого, чуть не случился скандал. Наша гостья, уверяла, что в номере противный запах, и никак не желала в него заселяться. Я настояла на том, чтобы провели полную проверку, и ещё одну уборку заменив всё, и теперь шла сама проверить, понюхать.
Алексей, молодой парнишка, приятный и улыбчивый, уверял меня, что всё сделали, и что пахнет в номере божественно. Мы поднялись на третий этаж, и пошли по длинному мягко освещённому коридору. Я уже приставила к замку ключ-карту, и он щелкнул, в унисон с соседней дверью. Обе открылись тоже одновременно, меня даже позабавила такая слаженность действий. А потом из соседнего номера, громко смеясь и разговаривая, вышли Фёдор Михайлович, и Долохов. Я только моргнуть успела, на его прицельный чёрный взгляд, нырнула в номер за Лёшей, и закрыла дверь, проявив все признаки невоспитанности. Прижалась спиной к двери, и перевела дыхание. Щёки загорели румянцем.
Да почему опять он?
Когда он уже уедет в свою Москву?
Пахло в номере или нет, я так и не поняла, но долго и с важным видом ходила и принюхивалась, тянула время, чтобы наверняка не столкнуться с миллионером.
Номер сдали, гостья осталась довольна, а Долохов поймал меня в коридоре, когда я шла переодеться и пойти уже домой. Он привалился плечом, к стене, пригвождая мне путь, и сложил на груди руки. Прожигающий взгляд был сейчас таким холодным что, я вздрогнула, когда подняла на него глаза.
— Ну что предупредила подруг, Вика? — низкое рычание, и снова оторопь во мне.
Да что со мной, я же могла смотреть на него спокойно, а сейчас, не знаю, куда деть глаза, словно нашкодивший ребёнок.
Я попыталась взять себя в руки и уже тверже глянула на него.
— Назар Дмитриевич, мы же взрослые люди, и то что произошло, вполне можно списать на действия алкоголя и располагающую обстановку клуба… — начала я, но он шагнул навстречу, за шаг покрыв почти всё то расстояние, которое разделяло нас.
— Как меня бесит твоя рациональность, твоя рассудительность, — выдал он, обдавая своим тёплым древесно-цитрусовым ароматом, — тебе не говорили, что женщины должны быть слабее, и отдавать решения в сильные мужские руки.
— Что? — моя уверенность рухнула, я подняла озадаченное лицо, и встретилась с тёмными глазами, и взгляд тут же метнулся на губы его, обрамленные тёмной щетиной.
— Расслабься, — говорят эти губы, и я поднимаю настороженный взгляд на Долохова, он смотрит слегка насмешливо, но глаза его жгут, а ноздри трепещут. Он тянет мой аромат, вероломно словно вор, крадёт его.
— Я не понимаю… — просипела я, потеряв неожиданно голос.
— Ты очень разумная, Вика, пытаешься всё контролировать, — пояснил он, и навис, подойдя совсем уж близко, так что я могла разглядеть бьющуюся жилку на его шее, и ощутить тепло его кожи, и даже сердце слышала. Или это моё выпрыгивает из груди.
И это уже слишком. Моя реакция на этого закостенелого циника, совсем мне не понятна. Я дышать рядом не могу, и думать не о чём не могу.
— Я… Мне нужно пройти… — выдохнула я и решительно толкнула его в грудь, и одёрнула руку, ощутив горячие твёрдые мышцы, и дрожь тела, от моего касания.
— Ты хочешь сказать, что не хочешь меня? — без обиняков спросил он напрямую, уперев по бокам от моей головы руки в стену.
— Что не отвечала мне на поцелуй, не вздрагивала и не стонала в ответ?
— Зачем? Зачем вы это говорите? — возмутилась я его откровенности. — Конечно, я не хочу вас!
— Вас! — передразнил он.