Искра в аметисте (СИ)

За что все это ей? Нет, не тот вопрос, она себе задала. Зачем она здесь?
За что, было и так понятно — не особенно была приучена к труду, да и прикладывать ручки самой желания не было.
Избалована была родителями до ужаса — одна единственная цацка в семье, именно цацка, по-другому и не назовешь. Родители были купцами, не абы какими — зажиточными. Все у них было, а вот детей не было.
И случилось, как в той сказке про избалованных королевен и ненасытных драконов, что нянька рассказывала на ночь глядя, чтобы Людя крепко засыпала. Только малая была не такая дура. Заснешь вот так, а новой сказки не услышишь.
Так вот, что же было в сказке? Память стала подводить.
Там у короля с королевою тоже не было детей, и тогда королева приказала изловить невиданную птицу, что прилетала в королевский сад и там на деревьях сидела.
Птицу, ведомо, никто не изловил, а вот хвост ей оттеребили знатно. Раз, наевшись тех перьев, королевна понесла.
Матушка Людина вряд ли за птицей гонялась с батюшкой на пару — не в том положении люди были, так и соседи засмеять могут — но вот к знахарке одной матушка таки сходила.
И, ладно бы, будь это вайдилута из своих. Так нет же, отперлась, заверни глаза, за самые болота, за леса — не лень же ей было.
Та знахарка из темных была. Скорее всего. Это теперь понимала Людя, а тогда понимать ей не было надобности — после, проведенного обряда матушка ею, как раз-таки, обременилась.
И никому не было дела — темный был обряд или какого-то еще цвета. Дите родилось здоровое — счастью родителей предела не было.
Так и жила Людвика Огбите — в непомерной любви и заботе. Имела свои покои с детства, нянек, что бежали по первому зову, игрушек в достатке, убранства самые красивые.
Наверное, в такой жизни даже не помышляешь, что может статься что-то худое. А оно вышло так, что вспомнить было жутко, мурашки бегали по коже и дурные сны еще долго преследовали Людю.
Как-то, в одной из поездок, на родителей напали, обокрали, а самих убили. Люде тогда лет пятнадцать было, когда эту дурную весть ей донесли. Но тьма в ней проснулась не в тот момент, а позже.
На похороны собрались все скорбящие родственники. Только вот скорбели они больше о том, что все наследство достанется недалекой пигалице.
А уж как-дом-то обнесли, отдельное воспоминание — подчистили даже Людины покои и снесли любимую игрушку — резную кукольную колыбельку с каланской росписью.
Девушка мечтала, чтобы все они поскорее убрались из дому, боялась в любую минуту сорваться.
Вся их неприязнь к ней легла тяжким бременем на воспоминания. Никто после произошедшего добрым словом с ней не обмолвился, все делили между собой родительский достаток.
А потом появился он. Ночной кошмар. Какой-то там батюшкин то ли сводный брат, то ли сводный сват. Явился не один, а с бумажками и душеприказчиками — мол, батюшка Людин о ней заботиться кровному свату завещал.
Родственники убрались восвояси, прихватив себе все то, до чего дотянулись руки. Вот тогда-то и осознала Людя, каково это на целом веку одной остаться.
После первого побега, ее заперли в собственных покоях. Няньки превратились в надсмотрщиц, а «добросердешный» опекун решил в женихи податься.
И, нет бы, поискал среди соседских девиц себе суженую, куда там. Оказалось, что наследница всего сама Людвика, до золотников так просто не добраться.
Вот и удумал сват-брат на ней ожениться. Тут и шестнадцать лет вот-вот должно ей исполниться.
А чтоб «невеста» не брыкалась да не отнекивалась, повадился к ней по ночам в покои ломиться. Няньки-надсмотрщицы ему в помощь ключи от двери специально отдали. С тех пор совсем жизни не стало.
Людя, правда, тоже не из робкого десятка. На гадости тоже была мастерица — то ужей наловит и в кастрюлю подкинет, то мышей да крыс дорогому родственнику в сапоги засунет.
Однажды додумалась — и козьего помета в перину жениху напихала. Крику было, что окна ходуном ходили.
Только няньки-надсмотрщицы сдали ее с потрохами, а жених, не особо церемонясь, вознамерился выдрать лозиной собственноручно.
 
Тогда-то от страха, боли, обиды, тьма впервые и проявилась. Людя тот момент запомнила слабо, но женишок напугался до полусмерти, а главное, со страху к невесте больше по ночам не хаживал и бдительность свою ослабил.
Вот тогда и решилась Людя, набравшись храбрости, подкупила одну из дворовых девок гребнем коралловым и лентами кагантскими — все богатство, что от матушки с батюшкой осталось в личном пользовании — и сбежала.
Слышала, что за верст двадцать от родного селения, Обитель имеется, куда всех нуждающихся сирот принимают, вот и направилась туда.
4.2
Как добиралась — вспоминать и то страшно. Каждый раз боялась, что настигнет «жених», развернет обратно, и, тогда уж точно, выбора ей не оставит.
Но таки достигла Людвика заветной цели — в полуобморочном состоянии донесли ноги до той самой Обители…
— Как она? — за дверью камеры послышался, теперь уже, легко узнаваемый голос. — Опять переборщили с пылью!
Раздраженный. Нетерпеливый. Недовольный голос палача, которому преподнесли жертву в бесчувственном состоянии.
— Ну-ка посмотри на меня, — приказ был не жесткий, но Людя не смела ослушаться. С трудом разлепила тяжелые опухшие веки.
А ведь перед ней была женщина. Вот, что не давало покоя — как это может творить женщина.
— Тьма еще не до конца овладела ею, — констатировала женщина в плаще и, открывающем лишь тонкие черные губы, капюшоне, — девчонка сопротивляется. Сильная…
Людя знала ее. Точно где-то видела, только не могла вспомнить, где и когда именно.
Будто бы тот участок памяти, в котором хранилась данное воспоминание, находился под замком, а вскрыть его не получалось — Людя не могла подобрать ключика.
И только резкая боль, которая возникала каждый раз, когда девушка пыталась зацепиться крючками мыслей за ускользающую догадку, не давала прикоснуться к этому воспоминанию.
— Если сильная, это хорошо, — произнес мужской незнакомый голос, — тебе такая как раз подойдет.
— Еще как! — воодушевилась женщина, ее потемневшие, будто искусанные губы, сложились в подобие улыбки. — Столько нерастраченной темной силы… а эта дуреха даже пользоваться, как следует, ею не умеет.
Женская рука с тонкими нервными пальцами ласково перебирала Людины волосы.
— Но волосы стали менять цвет, а это значит повелительница ее благословила, — неприятное хихиканье.
Женщина вызывала отвращение, то ли запахом мертвечины, который исходил от нее, то ли странным голосом, что будто бы доносился из самой могилы.
Вообще, ее раздражала и пробуждала омерзение каждая мелочь: камера — холодная и сырая, словно затопленный склеп, люди, которые на людей слабо похожи, их хозяйка и вовсе от человеческого существа была далека, если в этом ее теле и теплилась жизнь, это было больше похоже на существование оживленной куклы.
— Что с ней делать дальше? — мужской голос подручного, еще принадлежит человеку, хотя каждый вздох и сопровождался костным скрежетом зубов.
— Пока ничего, — хозяйка подземелий встала и направилась к выходу.
Нет, определенно, Людя ее знала. Видела, даже. Просто не в таком обличье, в каком эта женщина была сейчас — длинные седые волосы, выпадавшие из капюшона, тощие длинные пальцы с нестриженными ногтями и лицо — маска смерти.
— Всматриваешься? — обратилась хозяйка подземелий к измученной девушке, когда заметила, что жертва не отводит от нее взгляда. — Что ж — смотри.
Женщина подошла к факелу, который находился в руках сообщника.
 
— Хозяйка, может не стоит…
— От чего бы не удовлетворить любопытство? — насмешка пополам с ненавистью в мертвом голосе. — Пусть смотрит внимательнее — какую цену мне пришлось заплатить за чужое счастье. Теперь пришло время расплаты, моя дорогая. Увы, сила, что в тебе есть, мне очень понадобится.
Хозяйка усмехнулась покрытыми струпьями губами, осклабив желтые зубы. Тут, будто сильный удар сломил ее пополам, она застонала, схватившись за полы плаща на груди.