Право Вызова (СИ)
— Вернулись! — Любаша встретила нас на пороге. — Ну наконец-то!
Девушка убралась не только в моей комнате, но и на кухне. До столовой у неё руки не дошли, а потому ужинать пришлось среди грязи, пыли и паутины. Пылью и паутиной заросло всё поместье. Илюше вся эта невъебенная квадратура была попросту не нужна, он всё тащил в свою комнатку. Он жил, как хомячок. И, кстати, вонял точно так же.
— М-м-м, — я постарался улыбнуться Любаше. — Вкусно.
— Ой-ой! — испугалась девушка. — Барин! Чо у тебя с лицом?
— Кайфую.
На самом деле я не кайфовал и вкусно не было. Пресная перловка на воде и рыбные томатные консервы — то немногое и единственное, что нашлось на кухне. Сочетание несочетаемого на этой базе прошло неуспешно. Фьюжен на деле оказался хуюженом.
— А соли нет? — спросил я.
— Нету, барин. Я всё обыскала, честное слово. Хотела было домой сбегать, да только не успела, вы как раз пришли, — Любаша подумала и встала из-за стола. — Хочешь, прямо сейчас метнусь?
— Не-не, сиди. Нормально.
Не обманывайся, мой милый сисястик. Конечно же это не нормально. Завтра первым же делом решу вопрос с питанием. На таком говне мне тело не построить. Точно так же, как и на чипсах с газировкой.
А нормальное тело мне нужно, да притом поскорее. Да и не только тело, если так подумать. Мне много чего надо.
— Слышь, Кузьмич? — я взял телефон и перевел Кузьмичу тысячу рублей; благо что банковские переводы были подвязаны к простой мобильной связи. — Сгоняй завтра в город, договорись с кем-нибудь, чтобы нам сеть провели.
— Хах, — только и ответил Кузьмич, но тут вдруг:
— Дилинь-дилинь, — пропищал его телефон.
Бородатый во все глаза вытаращился на уведомление.
— На остаток найми охрану. Возьми максимум людей, — только толковых, — и заплати им за первую неделю. Дальше придумаю, как с ними рассчитываться, — я отставил от себя почти что полную тарелку. — Спасибо, Любаш. Очень сытно. Но давай-ка впредь мы будем есть что-нибудь… м-м-м… поизысканней. И с мясом. Договорились?
— Договорились.
— Ну тогда подготовь мне к утру списочек продуктов. Про соль я помню. Соли сразу несколько пачек возьму.
— Илья Ильич, — это Кузьмич проверил баланс своей карты и отложил телефон. — Ты… но… как… откуда… Илья Ильич! — из-под ушанки чуть ли не дым валил.
— Да не ори ты так.
— Откуда деньги⁉ Что с тобой такое⁉ Ты не такой! Не как обычно! Что произошло⁉
— Кхм-кхм…
Ладно. Действительно, от думающего человека такие перемены не ускользнут. И думающему человеку нужно объяснение. Оттягивать больше ни к чему.
— Джакузий Кузьмич, ты только не пугайся, — попросил я.
— Чего мне пугаться?
— Это может тебя немножко шокировать.
— Чего может меня шокировать?
— Возможно, это перевернёт твое представление о мироустройстве в целом.
— Да не томи уже, Илья Ильич!
— Я начал заниматься с психологом, — я пристально и не мигая уставился Кузьмичу в глаза. — Прогресс, как ты видишь, на лицо.
— И правда, Илья Ильич, — закивала Любаша. — На лицо, ага. На лицо.
Ох, родная. Повторяй это почаще.
— Мне объяснили, в чём я был не прав, — продолжил я. — Мне объяснили, что моя модус операнди нежизнеспособна. Мне очень-очень многое объяснили, Кузьмич, поверь мне. И я решил, что поработаю над собой и изменюсь. Отращу яйца, накачаю мышцы, займусь в конце концов каким-нибудь делом. Отныне и навсегда я больше не тот Илья Ильич Прямухин, что был раньше.
Кузьмич ненадолго замолчал. Задумался.
— Модус операнди — это чо? — наконец спросил бородатый.
— Модель поведения.
— А-а-а, — протянул он. — Понятно. Ну… Что ж? Хорошо, раз так. Завтра съезжу в Торжок, договорюсь про сеть.
— Я с тобой поеду. У тебя автомобиль?
Кузьмич и Борзолюба разом расхохотались. Кузьмич, так тот аж до истерики разошёлся.
— Автомобиль, — повторил он, смахнув слёзку, и встал из-за стола. — Могу Любкин велосипед дать, если со мной поедешь. Только он розовый.
— И с катафотами! — накинула Любаша. — Ебать как они светятся, барин, ты даже представить себе не можешь! Просто ебейше!
Велосипед? Ладно. Не страшно. Ноги тоже нужно качать, вот заодно и займусь.
— М-м-м, нет, Кузьмич, — ответил я. — Ты бери Любкин, а я поеду на твоём.
— Как скажешь, Илья Ильич. Ты же барин.
Тут наш праздничный ужин подошел к концу. Кузьмич с дочкой двинулись к выходу — жили они в пустой деревне близ поместья, в одном-единственном обитаемом доме.
Я лихорадочно перебирал в голове варианты, как бы заставить Любашу задержаться. Да, мой голод был вполне терпим, но зачем оттягивать неизбежное? В голове я уже тысячу раз проиграл сцены жаркого порева с Любашей. Я уже активировал силу визуализации и отправил Вселенной запрос, так что пускай теперь исполняет, сучара бесконечная.
— Доченька, иди, я догоню, — сказал Кузьмич и открыл перед девушкой дверь. — Илья Ильич, разговор есть.
Я в последний раз бросил взгляд на Любашину задницу, пока та ещё была в поле зрения, и чуть не заскулил от досады. Ну какой ещё, блядь, разговор⁉
— Слушаю, — сказал я.
— Илья Ильич. Я прямо говорить буду. Твой этот модус операнди. Он как-то слишком уж быстро поменялся. Ты прям как этот стал, — Кузьмич задумался. — Мужик как будто.
Вот это комплимент. Спасибо.
— Уверенный такой, — продолжил Кузьмич. — Спокойный. И Клоновскому отпор дал, и денег добыл откуда-то.
— И ещё добуду, не сомневайся.
— Да-да, — кивнул Кузьмич. — Не сомневаюсь. Я сейчас о другом.
Бородач замолчал и уставился мне прямо в глаза. Уставился так, будто решил поиграть со мной в гляделки. Кто первый моргнёт — тот петух, ага. А взгляд у него холодный, как лёд. Волчий какой-то.
Что-то он такое собрался сказать, после чего пути назад не будет ни для него, ни для меня. Что-то важное. Что-то очень и очень серьёзное.
— Барин, — наконец отважился Кузьмич. — Любку не еби.
Пу-пу-пу… Ну и что на такое ответить?
— Да я не…
— Обещай.
Кузьмич протянул мне руку.
— Я знаю, что она красивая. Я хоть и отец, а оценить могу, — сказал он. — А ещё я знаю, какая она на самом деле. Она ребёнок великовозрастный, глупый и наивный. Я ей до сих пор на Новый Год под ёлку подарки сую. Ты, Илья Ильич, её пригреешь, она себе надумает всякого, а потом не переживёт, когда ты в дом аристократок одарённых приведёшь.
— Послушай, Кузьмич…
— Женское здоровье и всё такое прочее. Знаю. И про лёгкое отношение к жизни знаю. И про наложниц. Но прошу тебя, Илья Ильич. Я, — подчеркнул Кузьмич. — Прошу ТЕБЯ. По-человечески прошу. Любку мне не еби.
И шах, и мат. А как отец он, всё-таки, хорош. И как человек честен, без экивоков всяких блядских говорит. Уважаю.
— Ладно, — я пожал Кузьмичу руку. — Обещаю.
На том и разошлись.
Оставшуюся часть вечера я провел у себя в офисе. То есть на дубе. Читал и вспоминал про магию. Я же, в конце концов, маг!
Ну и вот, короче. Магия в этом мире доставалась одарённым рандомно и почему-то была привязана к видам народной росписи. Вот, например, Антон Клоновский был при жизни магом хохломы, то бишь стихийником-огневиком. Об этом и говорила его жилетка. Носить вещь с росписью под школу магии, к которой принадлежишь, среди аристократии было не то, чтобы обязаловкой, но хорошим тоном.
Хохлома, стало быть, это огонь. Гжель — магия льда и холода. Петриковская школа — школа магии воздуха. Дымковская школа про землю и големов, ракульская про экстренное лечение и всяческие физические плюшки, жостовская про гипноз и управление разумом. Палехи — некроманты, городецкие — оборотни, борецкие — вообще какие-то оголтелые ебанаты, которые используют человеческую кровь самыми нестандартными способами.
Предугадать школу, которая достанется именно тебе, невозможно. Селекция тут не причем. У осинки рождаются сплошь апельсинки; главное, чтобы осинка, — а в идеале обе осинки, — были одарёнными.