Драконья кровь

Томас кивнул.
– У тебя нос грязный, – сказал он, уставившись на этот самый нос.
– У тебя не чище.
– Думаю. – Он провел ладонью по щеке, оставляя темные полосы порошка. – Знаешь, если я кому скажу, то вряд ли поверят.
– Знаешь, – я села на не очень чистый пол, который некогда был светлым. Теперь, отскоблив верхний слой, я видела это дерево. – Даже если я это скажу, мне тоже не поверят. Дерри… он запретил говорить кому бы то ни было… сказал, что слишком опасно, что многие захотят изучить мой дар. И вряд ли станут спрашивать мое мнение.
И я ему поверила.
Я молчала. Гранит же всегда был необщителен. И про тот наш полет не знал даже Старик. Не знаю, с чего это вдруг я разоткровенничалась. Страх потеряла? Или Дерри слишком уж переоценивал мой талант?
В любом случае тему стоило сменить. И, взявшись за скребок, я вернулась к полу.
– Потом появились белые люди. Сперва их было немного, но они принесли с собой железные ружья, лошадей и болезни. Мама сказала, что белые люди никогда не признают свою вину, сколько бы лет ни прошло, но айоха помнят, что некогда были могучим племенем. А еще киары, мепайо и уйнеско. Великий союз, который мог собрать огромную армию, распался, столкнувшись с коварством белых людей.
Шорк-шорк. Скребок снимает темную стружку с дерева, которое больше деревом не пахнет. И я вытираю пот со лба. Я вспоминаю эту историю.
Ее бы следовало рассказать на языке айоха, но вот беда, я не знала этого языка. Я лишь помнила гортанную песню, которую пела матушка, но после она спохватывалась и переходила на английский. Женщина, которую взял в дом белый человек, должна соответствовать ему.
– Белые люди опутали землю паутиной железных дорог. Они пришли и остались. Они подкупили мепайо, и те обратили оружие против союзников. Они подарили уйнеско заразу, от которой тело покрывалось красной сыпью, а глаза переставали видеть, и тех не стало. Они сокрушили воинственных киаров, у которых воинов было столько же, сколько бизонов в Великих степях… и бизонов сокрушили тоже. Они пришли к айоха, чтобы и их загнать в резервации…
Томас забрал у меня скребок.
И работал он молча, сосредоточенно. А я говорила. Страшную некрасивую сказку, в которой нет ни принцев, ни принцесс, ни благородных рыцарей.
– Они пришли сюда. И оказалось, что айоха спрятались за драконьими крылами, в горах, где было слишком сложно воевать, да и чего ради? Но белые люди привыкли доводить дело до конца. И они уничтожили бизонов, прогнали китов и косаток, оставив драконов без еды. Они думали, что те обратят внимание на айоха, но у айоха были Хозяева, и драконы решили, что белое мясо ничуть не хуже красного.
Я взялась за ведро, воду в нем следовало бы поменять. А еще подумала, что этак мы до утра с уборкой провозимся.
– Погоди. – Томас перехватил мою руку. – Не таскай тяжести. Я сам.
Сам. Ну да, самому проще…
– Значит, драконы принялись за переселенцев?
– Вроде того… люди стреляли драконов. Драконы… они ведь знают, что добыча, а что нет. Поэтому коров здесь никто не пытается завести. Овечек вот пробовали, но они слишком нервные, пусть бы их никто и не драл. А вот коров так и вовсе за добычу считают. Мы же… мы и нужны не столько, чтобы кормить их, а чтобы приучать к себе.
Томас молча поднял меня и усадил в кресло, аккурат на розовый свитер.
– Да я и сама могу.
– Можешь, – не стал спорить он, отжимая тряпку. – Но наши тут… набедокурили, мне и убирать. А ты уже потом… я вообще пару лет часть дома снимал. Не сам. Четверо мы скидывались, так оно проще. И дешевле. И вообще…
Пол он скоблил весьма ловко, сметая грязь во второе ведро. Кажется, в нем Дерри некогда держал песок.
– Если дракон с детства привыкает к людям, он не станет на них охотиться. Поэтому дикие и опасны. Дикие знают, что все, что меньше их, – это добыча… а дракона и из нынешнего ружья не так просто застрелить. К счастью.
– Найдутся охотники?
– Всегда найдутся. Время от времени приходится воспитывать идиотов, которые решили, что им закон не писан, а штраф не так уж и велик. Или просто захотят показать, какие они крутые. С драконами так нельзя. Драконы… они ведь и убить могут. А потом будут расстраиваться.
  
Глава 6
 
Милдред лежала поперек кровати. На животе. Положив голову на руки. Она наблюдала за человеком, которого пора было бы выставить из жизни, пока она не слишком привыкла к его присутствию.
Лука делал вид, что не замечает взгляда.
Он двигался плавно, текуче, что было удивительно для огромной нескладной его фигуры. И, остановившись в углу, он замирал, чтобы в следующий миг сделать шаг назад.
Обернуться. Вздохнуть.
– Что не так? – спросила Милдред.
Ночью говорить было как-то проще. И пусть она понимала, что эта простота существует исключительно в ее голове, но…
– Все не так. – Он поскреб щетину, которая пробивалась и на щеках, и на макушке. – Все с самого начала не так. Смотри. Сколько в этом городке народу? Пять тысяч человек. Это ж вообще…
От него и пахло зверем. Немного.
– Пять тысяч – не так и мало. – Она потянулась.
Было хорошо. И неправильно.
То есть где-то в глубине души шевельнулась совесть, упрекнула: Майкл пропал, девочки погибли, а трупов, если Милдред правильно поняла, скоро станет больше. Ей бы переживать, а не наслаждаться этой украденной минутой покоя.
– Все у всех на виду. И вроде каждый про соседа что-то да знает. Только нам с этого знания… Мэр потребовал, чтобы я задержал Эшби. Я бы и задержал, но на каком основании? Пожар? Не смешно. Это его имущество. Он может и дом сжечь, коли желание возникнет. Да и…
Лука махнул рукой.
– Ненормальная мамаша, которая утверждает, что ела человечину? И убеждена, что ее сын – порождение зла? Рожа симпатичная? Это все не то… Весь дом перерыли.
Милдред кивнула.
– Я просил их не лезть, потому что Чучельник не идиот, чтобы держать Майкла в доме. И вообще… вот скажи, как можно похитить мага?
– Понятия не имею.
– И я не имею.
Лука сел на кровать, и Милдред провела ладонью по его темной спине.
– Успокаиваешь?
– И утешаю.
Она потерлась щекой о его плечо.
– С Эшби не все так просто. С Лукрецией. Она не идет у меня из головы. И не столько ее рассказ, сколько она сама. Знаешь, я ведь видела похожее. Слышал про Проклятую падь? – Милдред закуталась в покрывало. По ночам становилось прохладно.
– Это та, где семейка ненормальных держала гостиницу?
Они не выглядели ненормальными. Нет, на первый взгляд и Миклош Подольски, и супруга его, пухленькая улыбчивая блондинка, казались людьми весьма милыми.
Трое детей. Старшему двадцать один. Близнецам по шестнадцать.
– Они и вправду…
– Убивали? Да.
– Нет, про это я знаю.
Под лопаткой у Луки шрам в виде белой звезды, которую хочется накрыть ладонью. И Милдред накрывает, пытаясь угадать, когда и где был получен этот шрам. В деле наверняка есть. Но она не станет заглядывать в его дело. Это как-то… неправильно.
– И ели. Да. Не всех, иначе хватились бы раньше. Время от времени, когда появлялся кто-то, кого они считали достойным своего, гм, стола. Юноша или девушка, не старше двадцати пяти, без вредных привычек, которые портят вкус. Так он мне сказал.
Лука обернулся. И во взгляде его Милдред прочла вопрос.
– Я пытаюсь понять, как они думают. Это важно. Сколько лет подряд Чучельник убивал, оставаясь незамеченным? А Подольски? О них ведь узнали практически случайно, когда они ошиблись, неправильно рассчитав дозу снотворного. И есть ведь другие. И эти другие убивают, пусть не каждый день, но все равно убивают. И пока мы будем отрицать необходимость исследования подобных людей, они продолжат скрываться среди обычных. И убивать продолжат.
– Когда ты злишься, у тебя глаза темнеют.
– Я не злюсь.
– Ага.
– И вообще… – Милдред дернула плечом. – Дело не в этом. Не в Подольски даже… то есть и в них тоже. Когда я говорила с ними, то обратила внимание, что дети ведут себя иначе. Им диагностировали шизофрению, но это была не она. У шизофрении есть довольно четкая симптоматика, и кое-что выбивалось из общей картины. Да и ситуация, когда все дети в одной семье заболевают шизофренией, при том что ни родители их, ни предки до пятого колена не имели в анамнезе признаков сумасшествия, необычна.