Итальянская партия

Он немного помолчал.
– Она принадлежит тебе.
Мария приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать. Но в итоге не произнесла ни слова.
– А теперь старый отшельник устал, – проговорил Витторио.
– Да-да, конечно, – отозвалась Мария.
Мы встали.
– Ступайте, – ласково произнес отшельник.
Мария на миг замерла, потом наклонилась и прижалась лбом ко лбу старика совершенно так же, как раньше, когда мы только приехали. Я догадался, что она шепнула ему что-то, но не разобрал, что именно.
Я почтительно и немного смущенно попрощался со старым отшельником, обратившись к нему по имени.
XVI
Мы зашли в первую попавшуюся тратторию в центре Пачентро. Молодая женщина проводила нас к столику, стоявшему отдельно от остальных, в маленьком круглом зале на антресолях.
– Столик в Башне, – торжественно объявила она. – Мы его еще называем Королевским, отсюда открывается вид на горы.
Мы взяли на двоих салат с моцареллой и пиццу “Четыре сезона”, а к ним монтепульчано, от которого Мария поморщилась. Мы говорили об отшельнике, о том, сколько ему может быть лет, и о его прекрасно работающих нейронах.
У меня в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Амандины. Я выключил аппарат.
Мы допили по второй чашке ристретто.
Мария изо всех сил скрывала свою радость. А между тем я без труда ее распознал по блеску в ее глазах, по ее торопливой речи и мягким движениям.
– Тебе не хочется взглянуть на партию? – спросил я.
– Нет. Не здесь. И не сейчас.
Она окинула взглядом пейзаж.
– Может, погуляем немного? – предложила она. – Такси приедет за нами к шести. Время еще есть.
К нашему удивлению, свет снаружи изменился. Солнце скрылось. Тяжелые тучи клубились над хребтами, цепляясь за самые высокие вершины.
Мы невольно стали подниматься вверх по улочкам – узким желобкам в плотной массе домов. Асфальтовая дорога, вся в трещинах и глубоких выбоинах, закончилась на краю деревни. Дальше по склону между деревьями петляла каменистая тропа, ведущая к перевалу Сан-Леонардо.
Мы бодро поднимались в гору. Мария шагала стремительно и была полна энтузиазма. Выходя из зарослей на очередную полянку, громко восторгалась красотами пейзажа и заставляла меня любоваться необычными видами или шумно взлетающими птицами.
Ветки то и дело клонились под порывами ветра. Стало ощутимо прохладнее. Я посматривал на небо: оно еще больше потемнело.
Первый, еще далекий и неуверенный раскат грома долетел до нас, когда мы выходили из леса. Мы остановились, прижались друг к другу и стали прислушиваться к затихающему рокоту. Над нами простирались пологие голые склоны, тянувшиеся длинной полосой и терявшиеся в медленно ползущих облаках.
– Мы одни в целом свете, – прошептала Мария.
Мы еще какое-то время вглядывались в огромное пустынное пространство. Я чувствовал плечо Марии и думал вовсе не об одиночестве, как раз наоборот.
За черной громадой туч полыхнуло зарево молнии. И почти сразу же громыхнуло так, что мы вздрогнули. Странный туман подполз к нам сверху и вмиг поглотил нас. Упали первые тепловатые капли дождя, редкие и тяжелые. Не прошло и пары минут, как все изменилось, и на нас обрушился настоящий потоп.
Я схватил Марию за руку, потащил ее вниз по склону, чтобы укрыться под деревьями на краю леса.
Она села на корточки, прижавшись к стволу дерева с густой кроной, торопливо открыла сумку, достала свернутый в трубочку листок с записью партии, убрала его в пластиковую косметичку с герметичной застежкой и закрыла.
– Я думала, прятаться под деревьями во время грозы не рекомендуется, – сказала Мария насмешливо-вызывающим тоном.
– Молнию скорее заинтересуют окрестные вершины, и только потом она обратит свое внимание на наш скромный бук, – ответил я.
– Неужели? – не унималась Мария.
Дождь шумел оглушительно, без передышки. Молнии вспыхивали одна за другой, заставляя нас моргать.
 
Мария прислонилась к дереву и, заведя руки назад, обхватила ствол.
– Гаспар.
Мы секунду смотрели друг на друга, по нашим лицам сбегали струйки воды.
– Иди сюда.
Я скользнул к ней, стараясь прикрыть ее от дождя.
В один миг мы оказались почти голыми, прикрытыми только кроной бука. Я спросил, не холодно ли ей. Она не ответила. Сняла руки с гладкой коры и обхватила меня за плечи.
Немного позже ее тело, изогнувшись, прильнуло к выпуклому стволу, и ее крик взлетел над неистовым грохотом стихии.
XVII
Солнце поднималось, а следом постепенно просыпалась улица. В доме напротив, в квартире танцоров танго, ставни были закрыты.
Я сидел на балконе в номере Марии и пил уже третью кружку растворимого кофе, держа ее обеими ладонями и впитывая тепло. Через полуоткрытую створку позади меня я видел голое плечо и руку Марии, лежавшую поверх одеяла. Она еще спала.
Накануне вечером в автобусе по пути в Рим она говорила о шахматной партии, которую воспроизвел и подарил ей Витторио. О том, что она воспринимала это событие как рукопожатие через десятки прошедших лет. Ее голос слегка дрожал. Возможно, от мысли о рукопожатии, а может, потому что наша промокшая под проливным дождем одежда никак не высыхала и липла к телу.
Она несколько раз вытаскивала из сумки бумажную трубочку. Передвигала туда-сюда стягивающую ее резинку, но не снимала ее. Я сказал, что она, видимо, не слишком любопытна и я на ее месте давно не выдержал бы и посмотрел, что там, на листке. Но она заявила, что хочет сделать это одна, в тихом уголке своей квартиры в Эстергоме, в более подходящей обстановке, чем та, в которой она прочла первые пять записей.
– Понимаешь, Гаспар, мне хочется – как бы это выразить? – провести некий обряд, чтобы подчеркнуть значение этого момента, – сказала она.
Устроить церемонию, подобающую серьезности события, – вот чего она желала. Она не представляла себе в точности, как это будет. Знала только одно: она не собиралась расшифровывать запись второпях, в полутьме автобуса.
Я снова заглянул в комнату. Мария приподнялась, опершись на локти. Ее спутанные волосы закрывали лицо, из-под них виднелся только один глаз. Она смотрела на меня удивленно и радостно, еще мутным от сна взглядом.
Я свернул сигарету и закурил, не сводя глаз с Марии.
Она встала, надела свитер, открыла балконную дверь, обвила руками мою шею и положила щеку мне на макушку, словно собираясь снова уснуть.
Мы так и замерли на некоторое время, не произнося ни слова. Я не донес до рта сигарету, она догорела и потухла.
– Мария!
– Что?
– Я тут кое о чем подумал. Мне пришло это в голову ночью, а потом, вот только что, я опять вернулся к этой мысли.
– Да?
– Это касается скромной церемонии, которую мне хотелось бы устроить. По поводу партии.
Она отстранилась, взяла мою кружку с кофе, отпила глоток и только потом села.
– Ты слышала о Джордано Бруно? – спросил я.
Она задумалась:
– Имя знакомое. Он астроном, да?
– Угадала! – ответил я. – Ну, почти. И это бесит.
Оставаясь по-прежнему серьезной, она старалась что-то припомнить. Да, она слышала это имя несколько лет назад, когда благодаря своему другу, научному журналисту, заинтересовалась загадочной смертью в Праге астронома Тихо Браге.
– Ты это к чему? – спросила Мария.
Я рассказал ей о Джордано Бруно. Ну, то немногое, что узнал.
О его концепции устройства космоса, о его фантазиях и гуманистических идеях. О его невероятной памяти и исследованиях в области запоминания. Но прежде всего о его борьбе с Церковью, непобедимой отваге и трагическом конце.