Три седьмицы до костра (СИ)
Как во сне я снова опускаю многострадальный короб, слегка приподнимаю длинную юбку, чтобы создавать меньше шума. Тьма услужливо позволяет мне видеть в темноте отчетливее, даже не дожидаясь просьбы. Сейчас для меня это такая мелочь. Делаю пару бесшумных шагов вперед, сено шуршит под ногами, но этот звук теряется в других - целый ворох шуршащих, скрипящих, хрустящих звуков. Посреди раскиданного сена я вижу двоих лежащих обнаженных людей. И, к превеликому сожалению, знаю их обоих.
***
Кажется, в какой-то уже не детской книжке, одной из многих, которые когда-то ворохом привез из города отец - надо полагать, эта книжка попала к прочим по чистой случайности - подобная сцена была описано как "два обнаженных тела, придающихся порочной страсти". Раньше эта формулировка заставляла меня только досадливо поморщиться, но к настоящей ситуации она подходила как нельзя более кстати. Два обнаженных тела? Два. Одежда была свалена неаккуратной горкой прямо у входа, вероятно, впохыхах. Предающихся страсти? Что ж, наверное, это и есть страсть - все эти вздохи и выдохи, тяжелое, с присвистом, дыхание, резкие, торопливые движения. Откуда берутся дети, я в свои восемнадцать лет, имея двух младших братьев, безусловно, знала, как и то, что не только ради детей это все происходит. Но вот так видеть сам процесс доводилось впервые. И не то что бы я собиралась наблюдать...
И, кроме того, страсть действительно оказалась "порочной". Одним из участников действа был муж сестры, Вад собственной персоной. Женщина, разумеется, моей сестрой не была. Я узнала ее по длинным светлым волосам - ласса Нилса Джаммерс, чей пожилой муж сейчас на пороге смерти должен был отчитываться Вилору о совершенных в жизни грехах.
Могло бы быть даже смешным то, что она сейчас носила фамилию Вада.
Тьма внутри поднялась, откуда-то из желудка к горлу, и я беззвучно отступила назад, закрывая дверь плотно и медленно, в глубине души мечтая хлопнуть ею так, чтобы разлетелись в труху старые сухие доски.
Тьма требовала убить. Сейчас же, тут же. Обоих.
"Сарай загорится, - шептала она. - Сухое дерево, сухая трава - хорошо загорятся. Внутри есть щеколда, она будет заперта, но об этом никто не узнает. О тебе никто не узнает, ты уйдешь до пожара. Они не выберутся. Они мерзкие, отвратительные, грешные, пусть они умрут. Ради твоей сестры. Ради счастья твоей семьи. Пара-тройка горстей, их не успеют спасти. Это просто, пожелай, пожелай, пожелай...."
Тьма была убедительна.
Глава 20.
Утро, предшествующее новолунию, застает меня во дворе у колодца. Солнце щурится, зло щерится из-за горизонта, словно прогоняет меня прочь. С какой-то обреченностью я вдруг думаю о том, что впереди светень, пестрень, теплень... яркие, солнечные, теплые месяцы. А я, как нечисть какая-то, буду прятаться под крышей дома, в тени. Как нечисть или - сама как тень.
После вчерашнего я почти не спала, но никакой усталости или сонливости не чувствую. Словно и не нужен мне больше сон.
Лучше бы наоборот. И ходила бы разбитая до заката, только бы не ощущать этой мучительной обреченной тоски - ну зачем я полезла в амбар, словно за руку кто-то тянул... Не знала бы, было бы проще. Как же поступить теперь?
А может, и вправду тянул? Тьма. Она и тянула, чувствовала.
Сколько сил потребовалось мне, чтобы не поддаться ее уговорам и просто уйти. А теперь я не знаю, что делать.
***
Мать все еще сердилась на меня за вчерашнее позднее возвращение. Но поскольку конкретного прямого повода высказывать негодование у нее не было - дела сделаны, а я - свободный и взрослый, в общем-то человек, ничья жена, ничья невеста... Она довольствовалась тем, что просто периодически высказывалась в пустоту - кошке, печке, сундукам с одеждой, как нелегка доля матери, воспитывающей больших, но непутевых детей, бродящих неизвестно где дотемна, и что скажут соседи, еще неизвестно. Возможно, не мучай меня мысли о Сане и ее неверном мерзавце-муже, завуалированные упрёки матери возымели бы куда большее действие, но сейчас... Я старательно мыла пол в избе, руки быстро выполняли знакомые действия, а голова шла кругом.
Сказать или промолчать? А если сестра не поверит мне? А если поверит?
У нас были не приняты разводы. В городе да, случались, но здесь - даже слухов таких ни о ком не ходило. И Асания, с малышкой Нитой, которой нет и года, окажется в центре невиданного скандала. Или не окажется, будет молчать и знать. И терпеть.
А может, она и сейчас знает, просто говорить не хочет? И поэтому смотрит на меня так потерянно и жалобно, как побитый хозяином старый пес?
Мне даже посоветоваться не с кем! Нет у Вестаи Антарии надёжных подруг, вообще нет никаких подруг, страшно подумать, как отреагирует мать, если узнает... узнает мать - узнает и отец, и что он может с Вадом сделать, и чем все это закончится?
Вилор? Он служитель неба, его обязанность - хранить секреты и тайны, давать советы в сложной ситуации... Он мой друг. Кажется.
"...Вот только сильно ли он тебе помог, когда ты так нуждалась в помощи и совете по поводу Теддера Гойба?"
Мысль мелькнула, внезапная, неприятная. И тут же потянула за собой следующую: Шей. Вот кто поможет. Новолуние. Желание. Одно твоё слово - и Вад бросит эту развратную лассу Лиату, предающуюся страсти в то время, как ее законный супруг прощается с жизнью. Вад снова полюбит мою сестру. Может ли это тварь?
Если может...
Тьма зашевелилась внутри снова.
"Если Шей в состоянии сделать так, что Вад снова воспылает любовью и страстью к Асании, почему бы и Вилору.."
Я подхватила тяжёлый таз с грязной холодной водой и как была - в одном платье, только сунув ноги в стоящие у порога ботинки - выскочила на улицу. Выплеснула воду на землю, чуть не замочив обувь.
Холодный воздух обдувал разгоряченные щеки. Солнце впилось в затылок, как гигантский комар. Я с трудом подняла голову - в висках сразу заломило. Не золотое солнышко, благословенный дар неба - раскалённый, сжигающий дотла огненный шар.
За эти чёрные мерзкие мысли я проклята? За мгновенное, но такое острое желание убить тех двоих в амбаре? Моё ли оно было? За острую горячую тоску по Вилору, из-за которой я готова принудить его, заставить, вынудить быть моим не по воле светлого неба, а по собственной эгоистичной прихоти?
День тянулся бесконечно долго. Вечером на закате я уже не могла усидеть на месте в ожидании полуночи. Кто бы сказал мне, что такое возможно, еще с пяток седьмиц назад... И когда я увидела во дворе Саню - на этот раз без дочери - мне захотелось застонать, завыть в голос. Я не была готова к разговору с ней.
- Ты к матери? - спросила я с надеждой. - С Нитой все в порядке?
- Да, в порядке... и к матери, и к тебе тоже, - сестра присела на край колодца, и я снова подавила внутри жалобный животный скулеж. Мне хотелось, чтобы она ушла.
А если я так и продолжу... меняться? Может, та кровь, которую годами пила тварь, в моем теле заменялась на что-то иное... холодное плавленое серебро, жидкий демонический туман. И я буду сама с годами становиться все менее человечной, постепенно окончательно теряя человеческий облик...
- Давай поговорим, - я опускаюсь на скамью. Саня - моя сестра. И она не должна страдать из-за того, что дура Вестая позволила так себя одурачить.
- Никаких долгих разговоров, - Асания улыбается чуть задумчиво и смущённо. - Просто... хотелось вас увидеть. Не знаю, почему. С утра хожу сама не своя, Таська.
Я смотрела на нее. В свете заходящего солнца её пшеничные волосы словно вспыхнули багряным маревом, будто алая корона обвила голову.
Мне стало страшно.
- У нас с Вадом ребёнок будет, - как-то беспомощно сказала сестра. - Еще один...
Я должна была что-то сказать ей, непременно должна была, но не могла. Поздравить... или, скорее, подбодрить. Утешить... Я подошла и обняла Саню за плечи, глядя на кровавую закатную полосу.