"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Едва ли не всё вокруг – события, люди, обстоятельства – меня злило: и то, что я вынужден скрывать свои мотивы, и то, что другие таят от меня нечто, а мне нечего им противопоставить. Казалось мне, что все интригуют вокруг меня, знакомые лица опротивели мне своей настоящей или фальшивой вежливостью, уж предпочёл бы я решительно объясниться, даже пред лицом ссоры, да объясниться и с одной Анной не умел. Отношения с ней и вовсе разладились, став приторными до отвращения. Всегда щедро расточаемые ею светлые улыбки кому-то другому, теперь приводили меня в исступление, а цветущий вид приписывал я последствиям тайной переписки с неведомым далёким возлюбленным.
Переписки! Но она сносилась и со своим отцом, письма которого, возможно, могли пролить капли света тому, кто умеет читать. Не знаю и сам, завесу над какой из сотни тайн его, или собственных её сердечных терзаний жаждал я приподнять, когда однажды, не выдержав, подступил к ней с расспросами. Поначалу она нехотя отвечала, что ничего не знает о судьбе исследований Бларамберга, а отец её прервал свои, похоже, надолго.
На неделю я удовлетворился ответом, но, дав ей день на отдых по возвращении с горы Фавор, вновь постучал к ней. Она встретила меня приглашением разделить с ней кофе и отложила чтение, кажется, только что распечатанного письма. Испросив разрешения, я закурил трубку, оставаясь в дверях. На всём этаже большого дома мы оставались вдвоём, и один этот факт мог бы подвигнуть меня к объяснению, если бы давно я не расстался с мыслью просить её руки прежде чем не удостоверюсь наверное в её ответном согласии. Увы, не любовь её ныне тревожила меня – лишь согласие, которое может являть следствие слишком большого множества прочих причин. Даже просьбы дать время на раздумье, весьма приличествующее девушке её положения, я по своей гордыне не смог бы вынести.
– Что ответил вам отец на известие, что тетрадь его у меня хранится? – спросил я наугад, зная лишь то, что она отправляла повторно письмо после предательства дворецкого.
Моё хмурое выражение и нервозный вид не могли расположить её к общению, но, увы, слишком редко последние недели я выглядел весёлым. Она встала мне навстречу и предложила сесть, но я остался стоять, и она тоже.
– Ничего.
– Совсем ничего? Вы убеждены, что он понял, о какой тетради вели вы речь?
– Совершенно убеждена. Он выразил лишь радость, что у меня нет ничего из того, что может таить угрозу. Вы обижены на то, что у отца имеется по сию пору предвзятое к вам отношение?
– Меня не может не тревожить моя репутация в его глазах. Особенно если она ухудшается день ото дня. Что-нибудь замечательное с родины? – кивнул я на пакет.
– Владимир Андреевич снова работает с отцом, – потупив взор ответила Анна, помедлив.
– Надеюсь, отец ваш внял моему предостережению… Однако прошу разрешения откланяться.
Сухим тоном, подчёркнутой вежливостью и чрезвычайно кратким визитом, который, возможно, желала бы она продлить, я, кажется, вызвал крайнее её изумление. Поворачиваясь, я заметил, как губы её округлились, словно желала молвить она нечто, но ничто не могло остановить меня в поспешной ретираде. Луч надежды, мелькнувший некогда в осаждаемой Акке, не пробивался более сквозь пыль моих бесчисленных мелочных сомнений. Или ей нужна тревога, чтобы сделать моё присутствие нужным… Или опасность нужна мне, чтобы стать смелее не только с врагами, но и с ней самой…
Я обнаружил себя стоящим посреди крохотной площади, и знакомые торговцы как-то странно глазели на меня. У неё нет ничего из того, что может таить угрозу! Проклятье! Беду для Анны могут нести не только охотящиеся за ней злодеи – опасна может быть и сама тетрадь, какие-то её отдельные страницы!
Сколько простоял я так с самым потерянным видом, глядя сквозь предметы и не отвечая на приветствия, я даже не мог потом вспомнить.
Я бросился в свою каморку и сломал печать. (Таким образом заодно и долгожданный повод, позволивший мне сохранить и даже приумножить своё достоинство в собственных глазах был найден – я ведь спасал любимую.) Лихорадочно листал – и вот она – тщательно срисованная копия моей, то есть его скрижали. Князь был уверен, что дочь не нарушит обещания не читать её, но возможный похититель обречён, увидев внутри нечто запретное от века. К счастью, метод, которым копировались письмена, отличался от моего, и знаки казались мне искажёнными. Но откуда мог знать я, что погрешности сии обесценивали их дьявольскую суть? Я перевернул лист, будто закрываясь от скверны… и на другой странице упёрся взглядом в ещё одну копию – без сомнения, другого камня. Я листал ещё и ещё – шесть таблиц несла в себе проклятая тетрадь!
 
Я метнулся вон из своей квартиры, и столкнулся с Прохором к носу нос.
– А вам письмо, Алексей Петрович, – смело заявил он, протягивая пакет, когда я готовился задать ему вопрос, что он тут делает.
Выхватив из его руки послание и швырнув его на кровать не глядя, я почти бегом поспешил обратно к Анне. Кривые переулки, казалось, умышленно загибаются коленцами, дабы только затормозить моё стремление, но всё же достиг я заветного порога, когда силы уже оставляли меня. Ещё издали почудились мне какие-то всхлипывания. Я ворвался в покои княжны Анны без стука, благо все двери были по предзакатной жаре распахнуты настежь. Возлюбленная моя сидела вполоборота, склонившись над какой-то страницей, дрожащая рука её держала стакан, из которого делала она мелкие глотки пополам со слезами.
Она внезапно обернулась ко мне, пряча что-то за спиной. Я и думать не мог, чтобы у моей возлюбленной могло быть такое лицо: надменное, злое, презрительное.
– Тетрадь!.. – еле переводя дух приступил я, но она прервала моё излияние. – Там…
– Почему вы преследуете нашу семью? – услышал я, и замер, словно столкнувшийся со стеной. Дальнейшие слова её словно молотом оглушали мой разум из какой-то запредельной дали. – Кто вы на самом деле? Я боюсь даже обращаться к вам по имени, ибо не уверена, что и оно подлинное. Где появляетесь вы, там ложь, скорбь, подозрительность, и люди грызут друг друга. Вы – самый низкий человек из всех, кого я знаю!
Кровь стучала у меня в висках от быстрой ходьбы по жаре, и усугублённые неожиданными обвинениями биения сердца грозили разорвать мою грудь. Вскоре я и вовсе перестал что-либо осознавать, а язык мой не пересиливал мгновенно иссушенные губы попытками протестовать. Кажется, от бессилия остановить поток несправедливых обвинений, я лишь привалился к стене, дав слово выдержать всё до конца.
Бледное от гнева и потому совершенное в выразительности лицо её не содержало ни малейшего оттенка театральности, а искренность её негодования тем более устрашала меня. Сначала она припомнила, как я пренебрёг их безопасностью, дабы заманить её к себе, искусно сплетая вокруг них свои сети и ловко изворачиваясь, когда дело доходило до прямых вопросов. После сразу же обвинила меня в том, что нужна мне лишь в качестве связующего звена между мной и тайными работами её отца.
Я не мог не воскликнуть мысленно: да, первое верно, и почти что целиком, второе же тоже теперь не бессмыслица! Но как сложны и точны её предположения! Или все в этой истории, даже юная княжна, рассуждать могут только стоярусными вавилонами? В какие адские пучины низвергнет всех нас водоворот злой интриги! Что случилось? Или проклятье раздоров добралось и за три моря?
– С какой целью вы заманили нас сюда, где рвутся ядра, а наши преследователи не ограничены даже местной полицией? Выманив у меня дневники отца – довольны вы теперь своей победой над ним? Он трудился всю жизнь, навлекая на себя гнев властей и нападки невежд, а вы, ловко интригуя, смогли обвести вокруг пальца и его и наших недругов! А я, как же я дала обмануть – себя… – всхлипывания, грозившие обернуться рыданиями, воплотили худший из всех возможных кошмаров. Она задыхалась от переполнявших её чувств и не могла более ничего произнести.
Едва излив мне эти чувства, она опрометью бросилась вон, чтобы не слышать лепета оправданий и даже вовсе – моего голоса. Впрочем, обелять себя я не собирался, равно как и давать пространных объяснений. Одного лишь желал я: спасти наши чувства, пасть на колени и молить о прощении даже в том, в чём не чувствовал себя виноватым, хотя такого почти не находилось среди её справедливых упрёков.