"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Я удивлённо воззрился на него, уже совершенно потеряв нить его заключений, но всё же ответил, немного помедлив:
– Только то, что Святослав разгромил их обширное царство в десятом веке. Оно располагалось где-то неподалёку отсюда, но ближе к Каспию.
– Вы можете припомнить их города? Одежду? Посуду? Летописи?
– Сознаюсь, я не силен в их истории более, чем описал ещё Масуди. Неужели в вашем музее…
– Слава Богу! – воскликнул он картинно. – Есть хоть что-то, чего он не знает! Так вот: от хазар не осталось ничего. Даже в моём музее. Ровным счётом – ничего, нет даже их собственных манускриптов, а всё, что знаем мы, основано на нескольких разрозненных упоминаниях чужестранных путешественников.
– Вспомнил, – сказал я, театрально хлопнув себя по лбу, чем заставил Прозоровского стиснуть зубы. – В тысяча пятьсот семьдесят седьмом году некто Исаак Акриш издал в Константинополе книгу «Голос посланца благой вести». В ней он упоминает письмо царя Хазарии Иосифа в адрес Кордовского халифата. Оно настолько полно описывает каганат, что не оставляет сомнений в своей поддельности. Оригинала, разумеется, не существует. Но я не возьму в толк, к чему вы клоните?
– А вот к чему, – взамен зубов стиснул он кулаки. – Одно письмо, подлинное или фальшивое, создаёт целую империю. Вы сомневаетесь в существовании Хазарии на основании подложности письма о ней, но заметьте себе, что подлинность послания вовсе не важна. Упоминание об Атлантиде подлинно, но подлинна ли сама Атлантида? Одна запись может создать то, чего не существовало, и разрушить то, что стояло веками – на самом деле или только в нашем воображении… Знаете, как лучше всего покончить с предметом?
– Убить память о нём, – предложил я. – Есть такая стена, прочнейшая и надежнейшая из всех: её невозможно сломать, потому что невозможно помыслить о том, чего нет. Забвение.
– А как сделать это? Ведь где-нибудь рано или поздно отыщутся признаки предмета.
– Так что же?
– Надо приписать предмету свойства, которые изменят его природу. Добавить нечто, что сделает в глазах других людей сведения о предмете недостоверными или переворачивающими суть. Желаете пример? Некто заявляет, что господин Рытин – агент Третьего Отделения. Само по себе сие утверждение о каком-то ином коллежском асессоре только добавит тому почёта, но вот в отношении вас всё иначе. Какую после этого цену обретают ваши уверения о членстве в Обществе Древностей? Да он двурушник! А все ваши знания истории превращаются в обвинения против вас: подумать только, он вдобавок лицедей – не поленился изучить роль настолько, что его непросто поймать за руку! И так покончено: уничтожен благородный юноша, а порождён прохиндей и негодяй с тем же именем.
– Прекрасный пример, – холодно отозвался я. – Но вернёмся к нашим хазарам. Письмо Иосифа – подделка, но упоминания хазар в арабских хрониках и путевых заметках – не миф.
– Допустим существование некоего народа с таким именем, но начальствовал ли над ним некий каган Иосиф? И если да, то в полной ли мере можем мы говорить о хазарах как о носителях тех свойств, что им приписывают фальшивые письма?
– Нет, конечно. Но как они связаны с эмпиризмом?
– Можете догадаться, что никак, – бросил он с досадой. – Нет никакой доказывающей их существование материальности, нет опыта. Они лишь доказательство второго способа сокрытия истины. Хазары – совокупность слов, идей, мыслей. И они, как одеялом, могут укрывать собой совсем иных, истинных обитателей краёв и времён, где приписывают стоять их воздушному замку.
– Понимаю. Сами они – лишь инструмент, а цель писем – придать веса их существованию, чтобы в сравнении с ним вес иных предметов уменьшился. Не слишком ли сложный ход? Ведь пройдёт время, и некто обнаружит свидетельства быта тех обитателей, – предположил я. – Какие-либо горшки или бани. И тогда эмпиризм возьмёт своё.
– Нет. Возможно, обнаружат нечто, что присвоят хазарам, – скептически отозвался он. – Так они обрастут плотью черепков поверх костей идеи. Итак, материи всегда предстоит слово.
 
– Но почему хазары? – спросил я, наконец. – Вы что-то подозреваете?
– Они жили рядом. – Широкой дугой он завёл руку куда-то за спину, словно полчища хазар и впрямь водились у него под шёлковыми шпалерами. – Работая над раскопками, я задался вопросом об этом племени. Не скрою, даже порывался что-то найти. Но Евграф Карлович, не стесняясь в выражениях, отговорил меня. Сомнения, высказанные мной, имеют автором именно его. Когда речь заходит о хазарах или каких-нибудь берендеях, кулаки этого милейшего человека трясутся с такой силой, что могут и отвалиться от рук. Он кричит, что все разговоры о них не имеют почвы и основаны на тщательно просеянных мифах. Но… мне дороги мои заблуждения, ибо они толкнули меня на верный путь рассуждения. Совсем о других созданиях. Евграф Карлович тут со мной в ладу. Наука зиждется на хламе ошибок, как новый город строится поверх разрушенного, но с использованием некоторых полезных материалов, извлечённых из обломков.
Тут я ничего не умел возразить. Посчитав наш спор исчерпавшим себя хотя бы на время, я смог задать вопрос, который не решался произнести ранее.
– Кстати, ваш Евграф Карлович – он, как супруга Цезаря, вне подозрений в качестве заинтересованного лица?
Решительность, с которой князь отверг эти домыслы, лишь усилила мои сомнения.
– Он близкий друг мне ещё с детства, мы росли вместе и путешествовали с моим дядюшкой. Скажу больше, без него у меня немногое получилось бы. Он – полиглот, натурфилософ, естествоиспытатель, космогонист, и сим не исчерпывается.
Я подумал, что князю сильно повезло родиться во времена Просвещения, потому как его окружение в средневековье именовали не иначе как алхимиками, некромантами и еретиками. Поразмыслив, я высказал ему это, чему он весьма довольно кивнул, возразив, однако, что, по его сведениям, у некоторых исчадий современной цивилизации по сию пору очень живучи щупальца инквизиции, и как у морской звезды после отсечения, они так и норовят отрасти вновь, ещё более прибавив в длине.
Мы расстались за полночь, и мне казалось, что оба мы не вполне довольны собой.
Но напоследок, уже закрывая дверь, я вдруг услышал:
– Я всё думаю, почему её приказали сжечь?
– Простите, – обернулся я, и обнаружил его вытянувшим ко мне титул Библии, которую он заложил пальцем в месте, которое читал.
– Перевод Библейского Общества…
– Было сожжено первые восемь книг, а у вас, по толщине судя, их больше?
– Он не был опубликован полностью, а лишь частично, потому что окончен вчерне, но у меня имеется один почти полный экземпляр, изданный тайно моими друзьями. Не пугайтесь: кроме вас, об этом знают ещё трое. Весь тираж перевода в самом деле приказали сжечь. А почему сжечь – вы не скажете?
  
11. Отъезд
 
Как Бонапарт, выиграв все битвы, обнаружил свою империю поверженной, так и я, не проиграв Прозоровскому ни в одном из диспутов, чувствовал себя побеждённым в какой-то глубинной сути. Особенно обидно было то, что я не всё понимал из его сентенций, и не мог сделать вывода: то ли он с умыслом водит меня за нос, то ли, щадя моё самолюбие, стремится навести на некую важную мысль, которую я смогу позже излагать от своего лица, искренне полагая её порождением собственного разума. А возможно, что его вовсе не интересует моё мнение, каверзные же вопросы свои он ставил, дабы убедиться, что я и в самом деле учёный, а не соглядатай или вор.
Прощальный обед назначили на девять часов. Взамен того первого ужина, что не состоялся по причинам далёким от кулинарии, Наталья Александровна обещала устроить их пышные проводы в вояж. Все дни в усадьбу прибывали гружёные подводы, и приземистые бородатые мужики, ухая, таскали тюки и ящики со снедью, постелями и фейерверками. Ранним утром следующего дня шестнадцать человек друзей, слуг и товарок должны были покинуть ворота дома. Вежливо, но непреклонно я просил перечислить мне всех странников, теряя интерес к ним сразу после знакомства. Только убедившись, что в весёлой компании не числится молодых людей, а зрелые мужчины сопровождаемы бдительными супругами, я несколько утишил свою ревность. Кажется, и Артамонов остался доволен тем же, и между нами установилось нечто вроде негласного нейтралитета. Во всяком случае, он с интересом прислушивался к этой части разговора, после же совершенно отстранился от происходящего, вяло улыбался, а на просьбы поведать о быте итальянцев только невпопад переспрашивал и отговаривался недомоганием. Причину этого я видел, разумеется, лишь в его разрушенных интригах по отношению к княжне Анне, будущее же показало, что я сильно ошибался. Волнение его проистекало из глубин того, с чем ознакомился он лишь накануне, и с чем мне пришлось столкнуться спустя три дня.