Слуги Государевы. Курьер из Стамбула
Кто сравнится с озверелым и обкуренным гашишом янычаром, нечувствительным ни к боли, ни к свинцу разящему или стали. Окруженный тысячами таких же соплеменников, он сокрушит любую армию любой европейской страны, построенную в любой порядок, в каре ли, в колонну ли. Какая разница! Это пусть они для себя придумывают всякие искусства воинские. Воин Аллаха неустрашим, ибо его ведет за собой воля Всевышнего и приказ султана. И горе тому, кто ослушается!
А эти, прахоподобные, считают, что, предоставив своих инструкторов великим османам, они оказывают великую честь Ему, тени самого Аллаха, живущему на земле.
— Пусть считают! — усмехался султан в бороду холеную. — Лишь бы золото их продолжало также струиться в мои сундуки, как слащаво звучат их речи. А надоест, мы их прихлопнем, как мух назойливых.
Тщетно французы старались упросить султана и его министров увеличить число турецких солдат, обучающихся под их началом на европейский лад. Султан просто переворачивался на другой бок, демонстрируя все своим видом, что ему это неинтересно, а министры, опасаясь наказания своего владыки, избегали общения с самим «пашой» Бонневалем. Прибывший из Парижа аббат Маккарти тоже ничего добиться не мог, хоть и считался представителем особым самого кардинала Флери, много лет хозяйничавшего на кухне политики внешней Версаля. Ни лесть, ни деньги не могли оказать влияния нужного на потомка Аллаха и его окружение. Нет-нет, французов не изгоняли и даже слушали внимательно, не говоря уж про золото и подношения драгоценные, благосклонно принимавшиеся.
— Но прахоподобные даже не понимают, что мои доблестные янычары их просто порубят на мелкие кусочки, если их заставят маршировать вот таким образом. А зачем мне нарушать спокойствие моих любимцев, а то еще вытащат свои знаменитые барабаны и неизвестно, кто окажется следующей тенью Аллаха на земле. А меня мой трон вполне устраивает. Дали вам три тысячи глупых деревенских парней — вот и занимайтесь!
Так думал, отвернувшись от надоедливых французских посланников, султан…
Ох, как французам хотелось отомстить русским варварам руками таких же, как они считали, диких османов за поражение в Польше, за проигрыш в борьбе за польское наследство. Тогда русские вышибли трон не просто из-под Станислава Лещинского — ставленника Франции, а родственника — свекра самого Короля.
Наблюдал внимательно Иван Неплюев за стараниями тщетными инструкторов французских обучить европейскому искусству воинскому все войско турецкое. А потом махнул рукой, чего тут измышлять. Способ известен. Стар он, как мир. Просто встретился Неплюев с каждым из французских офицеров приехавших, взял и подкупил. Предложил чины и жалование достойное в далекой России. Те тож долго не раздумывали. Согласились быстро. Еще быстрее погрузили пожитки свои на корабль, только их и видели.
К сожалению, Моншеврель так и не добрался до загадочной далекой России, по дороге умер, а вот другому, Рамсею, повезло более. Он приплыл в Петербург благополучно, записался под именем графа де Бальмена, получил чин майорский, а далее уж сложил голову честно, в ранге полковничьем, под Вильманстрандом, при Императоре Иоанне Антоновиче малолетнем. Но об этом речь позднее будет.
В России он получил все, что обещано было, — чин, деньги и, главное, должность в полку. Здесь были отличные солдаты. Они знали, что такое порядок воинский. Были смекалистые и расторопные, не чета турецким баранам грязным, шесть раз в день бросавших все и падавших на колени головой на восток молиться своему Аллаху. И неважно, что за экзерции они сей момент выполняли, выкрики муэдзина с ближайшего минарета были важнее устава воинского. Вмешиваться в священнодействие сие чревато было для любого иностранца, рисковавшего оказаться в виде собственной отрубленной головы на кольях рядом с Семибашенным замком. Да и странные котлы, размеров неимоверных, в которых гвардия султанская — янычары бешеные варили свой кулеш, внушали европейцам ужас благоговейный.
— А ну как швырнут туда, — переговаривались французы вполголоса.
— Вместо барана.
— Или вместе с бараном?
Поэтому уговорить двух офицеров французских Неплюеву было делом не таким уж и сложным.
Да и посланник при дворе шведском Михайло Бестужев-Рюмин не зря протирал штаны, в Стокгольме сидючи. Имел немало сочувствующих и среди «колпаков», окружавших миролюбивого короля Фредерика, и среди партии оппозиционной, — за войну с Россией стоявшей. «Шляпами» их прозывали. Везде имел свои уши и глаза Бестужев хитрый. И если «колпаки» русскими деньгами субсидировались, то вторые жили на французское золото исключительно.
Женщины, ах, эти женщины! Это им обязаны шведы-политики за такие названия странные, партиям парламентским доставшиеся. Мужественные «шляпы» — дворяне воинственные, хвастливо оружием бряцавшие, — вызывали восторг у прекрасного пола, а остальные, войны не хотевшие, обречены были носить прозвище презрительное «колпаков», которые на ночь одевали.
Война за наследство польское выявила знатное количество шведских волонтёров, сражавшихся против русских, на стороне Станислава Лещинского. Попавшие в плен под Гданьском, они были отпущены Императрицей.
— То не только знак воли доброй нашей, но и напоминание о необходимости соблюдать договоренности мирные, — объявила Анна Иоанновна.
1734–1735 годы были, своего рода, переломные, когда дипломатия русская в Петербурге, Стамбуле и Стокгольме оттянула войну на шесть лет. Но главное, это позволило России воевать лишь на юге, не опасаясь за тылы северные.
Неплюеву удалось расстроить дела французов в Стамбуле, переманив офицеров-инструкторов на службу русскую, теперь дело было за Бестужевым.
* * *Бестужев-Рюмин Михаил Петрович (7.9.1688, Москва — 26.2.1760, Париж), граф (1742), действительный тайный советник (1742). Учился за границей, в Копенгагене и Берлине. С 1720 г. на дипломатической службе: в Лондоне (март 1720-ноябрь 1720), Стокгольме (1721–1725), Варшаве (1726–1730), Берлине (1730–1731), снова в Стокгольме (1731–1741), снова в Берлине (февраль-сентябрь 1744), снова в Варшаве (1744–1748), Вене (1748–1752), Париже (1760). Большую роль Бестужев-Рюмин сыграл в становлении русско-шведских отношений после Северной войны. В задачу его первой миссии (1721–1725) входило усилить русское влияние в Стокгольме, добиться признания за Петром Великим Императорского титула и утверждения риксдагом Ништадтского мира 1721 г. Подписал Стокгольмский союзный договор 1724 г. (альянс-трактат), в 1735 г. добился его продления на новый срок. Во время русско-турецкой войны 1735–1739 гг. Бестужев-Рюмин успешно противодействовал попыткам французской дипломатии вовлечь Швецию в войну на стороне Турции. Однако не смог до конца проконтролировать политическую ситуацию в шведской столице и антирусские настроения, что привело к военному конфликту между Россией и Швецией — войне 1741–1743 гг. В 1742 г. вызван в Петербург из Гамбурга и назначен обер-гофмаршалом Императрицы Елизаветы Петровны. На карьеру Бестужева-Рюмина неблагоприятное влияние оказала его личная жизнь. Был дважды женат. Первым браком (1743) женился на вдове П. И. Ягужинского Анне Гавриловне (урожд. Головкиной). Она оказалась одной из центральных фигур в сфабрикованном личным врачом Императрицы Лестоком заговоре против Елизаветы Петровны. Была осуждена — высечена плетьми, был подрезан язык и выслана в Сибирь. Сам Бестужев-Рюмин к следствию не привлекался, хотя и содержался дома под караулом. Вторично женился в 1749 г. на вдове австрийского подданного Гаугвица. Однако жена не была признана российским двором, ей было запрещено участвовать в официальных приемах, а также въезжать с мужем в Россию. На этой почве испортились отношения с братом — вице-канцлером России Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым. Михаил Петрович считал его виновным в ссылке первой жены — Ягужинской. С 1752 г. жил в Дрездене, где сблизился с враждебной брату партией Шуваловых-Воронцовых. С 1756 г., благодаря М. И. Воронцову, снова в Петербурге, член Конференции при Высочайшем дворе. Принял участие в составлении программы действий перед Семилетней войной, выступил за заключение франка-русского союза, сам вызвался ехать послом в Париж. Ему удалось там доказать важность совместной борьбы с усилением Пруссии — по сравнению с проблемами наследования польской короны, являвшимися основным противоречием в политике двух государств последние десятилетия. Умер на своем посту в Париже.