Николай Байбаков. Последний сталинский нарком

Что такое «нефтяной» нарком и как далеко простирается его влияние, Байбакову перед началом войны объяснил Молотов. Таким вот телефонным звонком:
— Товарищ Байбаков, вы что делаете? Почему не выгоняете японцев с северного Сахалина?
Речь шла о концессиях на эксплуатацию Японией нефтяных месторождений в северной части острова Сахалин. Договор на эти концессии сроком на 45 лет был подписан в 1925 году. Но в конце 1930-х они стали предметом спора и трений не только между концессионерами и администрацией советского Сахалина, но и между правительствами. И вот нарком иностранных дел велит наркому нефтяной промышленности расторгнуть договор.
— Товарищ Молотов, мне на это никакой команды не было. Никто не давал таких указаний. А это вопрос политический.
— Так вот, имейте в виду, что, если вы не найдете способов расторжения договора о концессии, мы вас накажем, — произнес Молотов и повесил трубку.
После этого разговора Байбаков предался размышлениям. Конечно, так дела не делаются: подписали договор на 45 лет — надо выполнять. Но с другой стороны… Договор был подписан в первые годы советской власти, когда страна вставала из разрухи, а теперь промышленный потенциал СССР значительно возрос. И самое главное — японское правительство отклонило предложение Сталина заключить пакт о ненападении, ну, пусть теперь пеняют на себя.
«Мы стали обдумывать, как выдворить японцев с северного Сахалина, — пишет Байбаков. — Эта задача была непростой, так как наркомат еще не располагал материалами, компрометирующими японских концессионеров. Сахалинские нефтяники, в соответствии с нашими указаниями, сообщали о всех нарушениях и недостатках, допущенных японскими эксплуатационниками. Мы предъявили японской стороне претензии, предупредив, что если и впредь будут допускаться нарушения в разработке Охинского месторождения, то советская сторона расторгнет концессионное соглашение».
Вскоре началась война. И только в 1943 году, после Сталинградской битвы, СССР в одностороннем порядке вышел из этого соглашения.
  
«Дура, Берия говорит! Мне нужен Байбаков»
 
С Лаврентием Берией и под его неусыпным оком Байбакову пришлось работать долгие годы. Как первый заместитель председателя Совнаркома (позже — Совета министров) тот курировал ряд важнейших отраслей, в том числе и топливную промышленность (был председателем Бюро по топливу). Кураторство нефтяной промышленности главой НКВД объяснялось не только важностью этой отрасли, но и тем, что на нефтепромыслах вовсю использовался «спецконтингент». Этим славился, например, Ухтпечлаг, где заключенные вели шахтную добычу высоковязкой нефти на Ярегском месторождении.
«Вызывал он меня в Кремль или на Лубянку часто… Звонил всегда внезапно, редко здоровался и начинал разговор по обыкновению отрывистым вопросом: “Как дела, Байбаков?” (слово “товарищ” в таких разговорах не употреблял). Произнося мою фамилию, ставил, как и Сталин, ударение на втором слоге. Слушал меня внимательно, не перебивая, хотя потом вопросы задавал резко, порой крикливо и даже грубо, прибегая и к крепким выражениям, — это было в его стиле общения с теми, кто был в той или иной мере ему подчинен и от него зависим. Он как бы постоянно напоминал об этой зависимости и о том, кто он».
Лаврентий Павлович Берия. 1930-е. [РГАСПИ]
Был характерный случай, памятный Байбакову еще с довоенных лет. Заболев ангиной, с температурой под сорок, он лежал дома в постели. Вдруг по «вертушке» позвонили. Трубку сняла его жена, Клавдия Андреевна, озабоченная и расстроенная болезнью мужа. Там кто-то отрывисто сквозь зубы назвался. Она не расслышала и сказала:
— Кто это? Повторите.
— Дура, Берия говорит! — раздался в трубке разъяренный голос. — Мне нужен Байбаков. Пусть подойдет.
 
— Он болен, простудился, лежит с высокой температурой, — замялась Клавдия Андреевна.
Берия в том же резком, раздраженном тоне ответил, что каждый дурак может простудиться — нужно носить галоши (из всех членов Политбюро в то время галоши носили только Берия и Суслов). Когда Байбаков с трудом поднялся и взял трубку, Берия, не справляясь о его здоровье, приказал вылететь вместе с наркомом внутренних дел Кругловым в Уфу, где на нефтеперерабатывающем заводе произошла серьезная авария. И уже через несколько часов, так и не сбив высокую температуру, нарком нефтяной промышленности очутился в Уфе.
«Конечно же, было обидно до слез, — вспоминал Байбаков. — Ну ладно, со мной можно поступать не церемонясь, я мужчина. Но зачем оскорблять жену, женщину, она-то здесь при чем? Вот знал бы об этом Сталин… И не только мне приходила в голову такая мысль, что Сталин многого не знает о поведении и методах работы Берии. Но как-то все забывали свои обиды, примирялись с грубостью, — одни считали это простотой, другие, как я, прощали, относя это к издержкам характера Берии, а иные оправдывали сами же: ведь, мол, за дело болеет Лаврентий Павлович, ночей не спит, не бережет свои нервы, здесь легко и сорваться».
Что с Байбаковым «можно поступать не церемонясь» — к этому Берию приучил сам Байбаков, принимавший оскорбления и угрозы как должное. «Переломаю ноги», «посажу в тюрьму», «пойдешь в лагерь» — со своими подчиненными Берия разговаривал только так. Но для Байбакова у Берии была всегда наготове отдельная «присказка»: «Свалю с вышки, на которую ты забрался». Ясное дело, имелась в виду нефтяная вышка. И «свалиться» с нее можно было в любой момент. Об одном из таких моментов вспоминал первый начальник объединения «Татнефть» 1950–1955 годов А. Т. Шмарев:
«В конце декабря 1951 года мы обычно встречались с первым секретарем Татарского обкома партии 3. И. Муратовым обговорить итоги уходящего года, скоординировать очередные задачи. Зиният Ибетович поинтересовался, завершился ли подсчет извлекаемых запасов Ромашкинского и других месторождений. Я сказал, что на днях закончили. Обобщенные данные втрое превзошли прежние наши прикидки, и я назвал цифру. Зиният Ибетович обрадовался этому и тут же по вертушке позвонил исполняющему обязанности генерального секретаря ЦК партии Маленкову — мол, Георгий Максимильянович, вы вчера интересовались, намного ли Татария в будущем может увеличить добычу нефти? Вместе с начальником объединения “Татнефть” Шмаревым (он у меня в кабинете) рады доложить: фактические запасы нефти, как окончательно выяснилось, втрое превышают предположительно показанные министерству. И, прикрыв ладонью трубку, шепчет: Георгий Максимильянович по телефону докладывает Берии нашу цифру. — И снова с Москвой: вас понял, Георгий Максимильянович. Прибудем вдвоем. И мне, невесело: нас на завтра к 15.00 вызывает к себе Берия… в Кремль… Смутно стало на душе… С таким настроением мы с Муратовым отправились на прием к Берии. Был вызван и министр нефтяной промышленности Н. К. Байбаков. Едва вошли, как Берия, упитанный, холеный, в оранжевой кожаной куртке, в пенсне с золотой оправой, сразу насел:
— Скажи, министр, какие у тебя запасы нефти в Татарии?
Уточненные данные еще не могли дойти до министерства. Байбаков назвал предполагаемую давнишнюю цифру.
— Теперь скажи ты, Шмарев.
Ничего не оставалось, как повторить всесильному куратору нефтяной промышленности по линии Политбюро ЦК КПСС и Совета Министров ту цифру, которую довел до него Маленков. Хотел объяснить расхождения, но Берия оборвал:
— Ты, министр, не знаешь. Твой подчиненный знает. Чем ты занимаешься? Ты нас ввел в заблуждение.
Мы внутренне похолодели.
Но после убийственной паузы Берия сказал:
— Подготовьте проект постановления Совета Министров СССР об увеличении нефтедобычи в Татарии. При этом учтите, рост добычи нефти должен быть значительным…»
Сознательно или невольно Шмарев подставил Байбакова, своего непосредственного руководителя. Мог ведь позвонить, предупредить. Но нет, предпочел промолчать, что было вполне в духе времени.