Николай Байбаков. Последний сталинский нарком
Байбаков вспоминает один из таких случаев. На него, как на заместителя наркома, возложили немалый груз обязанностей, но приходилось еще каждый день «вертеться в адском кругу неожиданно возникающих и всегда неотложных дел, нужно было везде успеть, исправить недочеты, помочь и техникой, и людьми, часто в авральном [слово того времени] порядке». И вот однажды по вине ответственных работников НКПС была дважды подряд сорвана подача цистерн для вывоза нефти из месторождения Ишимбай. Байбакову ничего не оставалось, как обратиться за содействием к Кагановичу. Зная вспыльчивость и буйный нрав наркома, шел к нему не без трепета.
— Лазарь Моисеевич, опять сорвали отправку нефти из Ишимбая, не подали цистерны, остановили промыслы.
Каганович вспыхнул и тяжело поднялся из-за стола.
— А ты разговаривал с Арутюновым? Ты там был? — резко спросил он.
— Я не был, но по телефону говорил. И с другими товарищами говорил. Но должных мер не приняли.
Глаза Кагановича гневно сверкнули. Чувствовалось, что он все больше накаляется.
— Черт бы вас побрал! — разъяренно закричал он, выходя из-за стола. — Это бюрократизм — говорить только по телефону! Надо съездить туда! Или вызвать сюда! Я, что ли, за всех вас должен работать?!
Голос звенел на предельных нотах, губы нервно дрожали, пальцы сжались в кулаки.
«В ярости нарком схватил меня за грудки — в этот момент он действительно был страшен и неуправляем — и с бешеной силой отбросил от себя, — вспоминал Байбаков. — Я, скорее всего, упал бы, но успел ухватиться за край тяжелого стола.
— Немедленно поезжай в наркомат. И чтоб цистерны были!..
Тут же яростно схватил трубку, на чем свет стоит распек по телефону своего заместителя по Наркомату путей сообщения Арутюнова и со всего маху хватил трубкой о стол — брызнули осколки разбитого в очередной раз стекла.
С тяжелым сердцем я вышел из его кабинета. Много раз я задумывался над этим эпизодом, он и поныне волнует меня. Как я должен был тогда поступить? Каким способом поставить его на место? Ведь я был грубо оскорблен. С точки зрения общепринятых человеческих правил, понятий о чести и достоинстве следовало тоже схватить его за грудки. Но нелепо и глупо так отвечать человеку, явно вышедшему из себя, да к тому же наркому. Или же, допустим, набраться решительности и доложить о его выходке в ЦК. Ну и что? Начнется свара, разбирательство, вражда. Стыдно и негоже. Не было у меня ни желания, ни возможности для адекватного ответа. Суть в том, что я никогда не поддавался личным обидам там, где речь шла о государственном деле. И был убежден, что грубость наркома вредит не мне, а прежде всего делу. И поскольку в то время я был бессилен справиться с ней, то пришлось проявить выдержку и с еще большим тщанием и напряжением сил служить делу, не допустить, чтобы оно пострадало».
Как заместитель наркома Байбаков располагал достаточной властью, чтобы отдавать распоряжения руководителям нефтяных главков, держать на контроле выполнение задач, которые он ставил перед ними, и, если надо, кого-то снимать с должности. В то же время и сам он находился под грузом требований, предъявляемых вышестоящим начальством.
Работа Байбакова в наркомате больше всего осложнялась тем, что Каганович плохо знал нефтяное дело, поверхностно оценивал его проблемы, нередко игнорировал мнение специалистов. Между тем эта работа требовала немало сил и нервов. И если наркомы работали в «сталинском режиме», то есть по ночам, то их заместители и дневали, и ночевали в наркоматах. В годы сталинского правления это был типичный распорядок дня (и ночи) любого советского начальника, какой бы пост он ни занимал.
«Иногда я не спал по двое суток подряд, — рассказывает Байбаков. — Обычно в 4–5 часов утра Поскребышев, заведующий Секретариатом ЦК ВКП(б), звонил по телефону членам Политбюро и сообщал, что Сталин ушел отдыхать. Только после этого расходились по домам Берия, Маленков, Молотов и другие члены Политбюро. Каганович, следуя этому режиму работы, по обыкновению ночью собирал нас и давал задания подготовить к утру ту или иную справку или записку по интересующему его вопросу. Он уезжал, а мы весь остаток ночи спешили составить эту справку или докладную и тут же, уже ранним утром, включались в свою повседневную работу, и к 11 часам, к приезду Кагановича, требуемые им бумаги лежали на его столе. Бывало, читает он их, а по выражению лица видно, что смысл читаемого до него не доходит. Иногда, поморщившись, не сдержав себя, он швырял эти бумаги в корзину и давал нам новое торопливое указание».
С наибольшей тщательностью и старанием работники наркомата готовили материалы для правительственных решений и лично для Сталина, который требовал полнейшей информации о состоянии дел в нефтяной промышленности.
На совещаниях в Кремле
Первая встреча Байбакова со Сталиным произошла 7 октября 1940 года на совещании в Кремле. Обсуждались неотложные вопросы отрасли. Байбакову было поручено сделать сообщение об обеспечении народного хозяйства и армии горючим в связи с нарастанием опасности войны:
«Надо ли говорить, как я волновался в приемной Сталина, ожидая вызова на заседание! Смогу ли взять себя в руки, не растеряться на этом высоком собрании под председательством Первого секретаря? Но вот я вошел в большой кабинет, где царила обстановка вовсе не торжественная, а вполне деловая и спокойная, и сразу почувствовал, как напряженность моя спала. Я перевел дух, кто-то показал мне место, где я должен присесть, и, уже успокоившись, старался сосредоточиться на содержании записки, которую держал в руках. В ней была сжато изложена суть проблем ускоренного развития промыслов за Волгой, особенно в Башкирии — ведущем районе Второго Баку. Работая в Москве, я не забывал об ишимбайских делах, всех начинаниях башкирских нефтяников и всемерно старался им помочь (может быть, поэтому мне впоследствии было присвоено звание почетного гражданина города Ишимбай). Еще раз внутренне уверив себя, что хорошо знаю порученные мне вопросы, я огляделся и увидел Сталина. Да, это он, знакомый облик, знакомый полувоенный френч человека, которого я знал по портретам. “Все нормально, обыкновенно!” — совсем успокоился я. И тут мне предоставили слово. Голос мой зазвучал спокойно и уверенно: видимо, мне передалась атмосфера деловитости и доверительности этого кабинета. Сталин, держа свою знаменитую трубку чуть-чуть вбок от себя, неторопливо и мягко ступая по ковру, прохаживался по кабинету, слушал внимательно, не перебив ни разу. А когда я смолк, он остановился, словно что-то решая про себя, и после небольшой паузы начал глухим и негромким голосом задавать вопросы.
— Какое конкретное оборудование вам нужно?
Я отвечал уже совсем спокойно, вдаваясь в такие детали, о которых, готовясь к сообщению, не собирался говорить. Сталин выслушал и опять спросил:
— Какие организационные усовершенствования намерены ввести? Что более всего сдерживает скорейший успех дела?
Я подробно перечислил все наши дела и задумки, сказал и о “тормозах”.
И опять Сталин, сделав несколько шагов по кабинету, не откладывая дела на потом, принял соответствующие решения».
Проблемы развития нефтяной отрасли не раз обсуждались на совещаниях у Сталина и более широко — с привлечением руководителей нефтяных комбинатов и трестов. По тогдашним впечатлениям Байбакова, Сталин был дотошен, вникал во все мелочи, умел выявлять то, что истинно думают его собеседники, не терпел общих и громких фраз. Чтобы говорить с ним, нужно было отлично знать свой предмет, быть предельно конкретным и иметь собственное мнение. Своими вопросами он как бы подталкивал к тому, чтобы собеседник сам во всей полноте раскрывал суть вопроса.
Иосиф Виссарионович Сталин. 1930-е. [РГАСПИ]
«Не всегда при обсуждении спорных вопросов Сталин высказывал свою точку зрения, — вспоминал Байбаков, — но мы, участники кремлевских совещаний, утверждались в мнении: Сталин в любом сложном деле знает, что предпринять. Никогда не принимал он пустых или расплывчатых директив, а с особой тщательностью продумывал и определял все пути к безусловному, верному решению и его выполнению. Только тогда, когда окончательно убеждался, что нужное решение найдено и оно реально выполнимо, Сталин твердо подытоживал: “Итак, я утверждаю”».
