Дворянство. Том 2 (СИ)
Кааппе легким движением коснулась лазуритовой застежки на воротнике, которая соединялась длинной золотой цепочкой с погончиком-петлей на правом плече. Биэль переплела пальцы, так, чтобы солнечный луч пробежался по золотому кольцу с грубо обработанным камнем темно-багрового цвета — драгоценности Старой Империи, которую нельзя было ни воспроизвести, ни подделать.
— Вижу, что красота ваша и в самом деле совершенна, — Кааппе склонила голову в церемонном поклоне.
— Счастлива видеть в вашем лице бескомпромиссный, опасный вызов, почтенная и любезная гостья, — ответила тщательно выверенной улыбкой Биэль.
Разумеется, протокол встреч высокородных дам предполагал совершенно иные слова и распорядок, но Биэль и Кааппе равно считали протокольные традиции бессмысленной мишурой, которую должны соблюдать низшие слои общества. Герцогским дочерям, тем более введенным в семейные дела, было недосуг заниматься суетными глупостями.
Мелкая птица пропрыгала за окном по широкому подоконнику, задрала головку с красным хохолком, чтобы стукнуть клювом в стекло, но шарахнулась в сторону и полетела к морю. Биэль улыбалась и думала, что к преимуществу больной садистки из Фиайамонов следует отнести существенно бОльший опыт. Двадцать пять лет возраста, из них без малого десять участия в семейном деле, которое не прощает ошибок и тем более доброты. Себя маркиза считала, безусловно, умнее, но следовало признать — академические знания, пусть и широчайшие, во многом слабее узкой специализации, которую заточила успешная практика. Кааппе улыбалась и, надо полагать, тоже думала о чем-то своем, но чтобы узнать, о чем именно, следовало как-то залезть ей в голову. Биэль поймала себя на желании просто и безыскусно вскрыть гостье череп.
Забавно, что сказал бы об этом желании Шотан?
— Что ж, полагаю, время перейти к делам, — с великолепной непринужденностью предложила Кааппе, отыграв небольшое, но символическое очко в разворачивающемся диалоге. — Признаться, я не понимаю одну вещь…
Биэль поощрительно приподняла бровь, не собираясь нарушать многозначительную паузу собеседницы и позволять Фийамон забрать еще одно поле на игровой доске.
— Да, я не понимаю, — повторила ростовщица, не дождавшись никакой реакции. — Почему мы ведем эту беседу с вами?
— Вы что-то имеете против моего общества? — обеспокоилась маркиза. — Нет, я не могу в это поверить и уверена, что все дело исключительно… в недопонимании.
— Я восхищаюсь вашим обществом, — ответила Кааппе с такой искренностью, какая достигается лишь годами практики в изощренной лжи. — И рассчитываю на новую встречу, по менее, так скажем, казенному поводу. Но здесь и сейчас предполагается разговор о деньгах. Если я, разумеется, ничего не путаю.
Вольно или невольно дамы заняли чуть ли не зеркальную позицию — с прямыми спинами, слегка наклонившись вперед, опираясь локтями в стол, пальцы сложены домиком. Елена назвала бы это жестом неосознанной психологической защиты, но женщина из другого мира никогда не узнала об этом разговоре, хотя со временем кое-какие его итоги сказались на ней самым непосредственным образом.
— Все так и есть, — с готовностью согласилась Биэль. — Мы намерены сделать у вашей семьи некоторый… заем. Хм… я бы даже сказала, если назвать все своими именами, мы готовы залезть прямо-таки в неприличные долги.
— Вот как… — Кааппе склонила голову, как большая и зловещая птица, уставилась на собеседницу еще пристальнее, явно пытаясь угадать второе, третье и прочие днища сказанного.
Пока Фийамон думала, Биэль рассуждала про себя, нарочно ли ростовщицей выбран именно такой образ? Широченный и очень высокий воротник, отделанный мехом, сливался с широкой симметричной прической так, что лицо как бы терялось на общем фоне, приобретало слегка нечеловеческий образ. Будоражило и навевало чувство тревоги, словно в темном лесу, когда ночные твари бродят в поисках душ.
— Мы категорически одобряем такое намерение, — согласилась, в конце концов, Кааппе. — Мы очень любим, когда люди чести высшей пробы считают именно семью Фийамон достойной разрешения своих тягот. И отдельно мне понравилась ремарка насчет неприличных долгов. Она звучит словно музыка. Однако я имела в виду несколько… иное.
Биэль едва удержалась от легкой гримасы. Собеседница вела разговор умно, тонко и в то же время как-то… предсказуемо. Казалось бы, стоило уже понять, что на маркизу не действует прием долгой паузы после провокационного замечания. И все равно чучело в мехах им пользуется. Если, конечно, это не ловкий прием, рассчитанный как раз на такую реакцию.
«Следи не за тем, что показывают» — так учил отец — «Выискивай пытливым взором то, что скрывают». Биэль, как и все дети Вартенслебенов, почтенного батюшку ненавидела искренней, бриллиантово-чистой незамутненной ненавистью, однако в уме старому негодяю отказать при всем желании не могла и регулярно пользовалась его уроками.
— Почему я обсуждаю этот вопрос именно с вами, дорогая моя? — Кааппе добавила в голос ничтожную, алхимически выверенную капельку панибратства.
— А вы хотели бы удостоиться чести лицезреть Его Величество? — удивилась Биэль. — Обсуждать денежные вопросы с Императором?
— О, разумеется, нет, — с видом этакой легкомысленности отмахнулась Кааппе. — Нисколько. Я даже и не думала обращаться к Оттовио. Сложные финансовые задачи ему определенно… не интересны.
Биэль пару секунд поразмыслила над тем, что могла сказать улыбка Фийамон, которую теперь следовало назвать «глумливой», а также очередная многозначительная пауза. Поразмыслила и решила, что немного прямоты здесь будет вполне уместно, а то беседа имеет неплохие шансы утонуть в молчаливых предложениях додумать невысказанное.
— Я могу со всей прямотой сообщить, что слухи о беспомощности, управляемости нашего правителя сильно преувеличены, — заверила маркиза.
— О, я слышу такую уверенность в ваших словах, моя дорогая… Она говорит о совершенном, исчерпывающем знании вопроса. О таком знании, которое можно приобрести лишь в самой доверительной, интимной обстановке.
Гримаса, едва заметно изогнувшая скупо накрашенные губы Фийамон, ясно отображала классическое «я поняла, что ты поняла, что я поняла». И была, к тому же, сдобрена хорошей порцией скабрезности.
— Любезная Кааппе, — очень мягко, очень доброжелательно улыбнулась Биэль, глядя прямо в глаза собеседницы. — Боюсь, еще пара жестов и фраз в том же духе, и мы выйдем отсюда не добрыми подругами, но заклятыми врагами.
— Я не вполне понимаю… — Кааппе сделала попытку скрыться за пустыми словами, но Биэль оборвала ее с той же мягкой непреклонностью.
— Есть определенные границы, которые не следует пересекать даже в самых откровенных беседах между самыми лучшими друзьями.
Читать мысли Биэль, к сожалению, не умела, но и так было ясно, о чем думает ростовщица. Фийамон сделала пробный и явно провокационный выпад, проверяя, как далеко можно зайти, она рассчитывала получить в лучшем случае щелчок по носу, и внезапно выхватила пощечину, хоть и метафорическую, однако не становящуюся от того менее ощутимой. Теперь Фийамон следовало выстроить новую линию поведения, причем быстро, экспромтом. А вот что это будет за линия — сейчас увидим…
— Простите, — чуть запинаясь, вымолвила Кааппе, явно с большим тщанием подбирая слова, кажется, ростовщица все еще не поняла, в чем суть промашки. — Я не ожидала, что мое предположение вас… заденет. Прошу понять меня правильно, связь с Его Величеством кажется мне привилегией. Милостью, которая не нуждается в сокрытии. Ибо сказано, что кто разделяет ложе с властелином, не совершает позорного поступка.
— А кто отдается маленьким людям, становится проституткой, — закончила цитату Биэль.
— Я еще раз приношу извинения. Если тема милости Его Величества по каким-то причинам неприятна…
— При чем здесь милость Его Величества? — с ледяным высокомерием отозвалась маркиза.
Кааппе моргнула, вряд ли первый раз за беседу, но маркизе показалось, что все-таки в первый.