3-адика

– И что все это значит? – возразил Сэм. – У него есть нужное железо, и теперь он снова в игре. Мы наверняка что-то упускаем, но в чем бы ни была проблема, мы с ней точно разберемся.
Пока Гёдель пытался привлечь внимание собеседников интересной темой, Сагреда передвинула виртуальную шпионскую камеру, расположив ее над центром столика, а затем прибавила громкость английского перевода. – У меня есть новые результаты насчет аксиомы выбора! – заявил Курт. – Но прежде, чем я продолжу, нам нужно дождаться остальных членов кружка.
Четвертая попытка внедрения, отразившаяся короткой вспышкой в трехмерной сцене, завершилась провалом. Сагреда была готова поклясться, что видела ее своими глазами; к счастью, угол обзора шпионской камеры исключал какой-либо риск случайного повреждения ее собственного программного обеспечения.
Она посмотрела на Сэма. – Что, если он не наблюдает за сценой с точки зрения аватара? Может быть, он обзавелся собственной видеокартой как раз для того, чтобы добиться вида от третьего лица?
Сэм задумался. – Думаю, некоторым из моих основателей доводилось играть в игры, где за аватаром нужно было наблюдать сзади вместо того, чтобы видеть происходящее его собственными глазами. Но это касалось только старых консолей, безо всякой виртуальной реальности; к тому же сама игра, скорее всего, сводилась к прыжкам и дракам… и я говорю о таких «драках», когда ты жмешь на кнопку, чтобы зарядить кому-нибудь кулаком. – Он указал на экран. – И одно дело бросаться с кулаками на нацистов, но совсем другое – добиться, чтобы твой аватар вел себя естественно в игре, где нужно общаться с другим людьми – смотреть им в глаза, поддерживать зрительный контакт, при том, что ты даже не видишь их от первого лица.
Пятая попытка поставила точку в идеальной череде неудач.
– Значит, либо мое объяснение неверно…, либо есть особая причина, из-за которой он готов пожертвовать качеством игровой механики ради вида от третьего лица. – Страстная увлеченность внетелесным опытом, который давал возможность наблюдать за свой собственной игрой в роли охотящегося на нацистов Курта Гёделя казалась слишком уж специфичной, чтобы увидеть в ней простой нарциссизм в духе порнушки с зеркалом на потолке.
– Я больше не могу заставлять их ждать, – решила она. – Но, возможно, я смогу выяснить, в чем дело, когда поговорю с ним лицом к лицу.
– Идет.
Сагреда не была настолько привязана к иллюзии Арриэтвилля, чтобы нуждаться в механорецепторном костюме и шлеме. Она просто нажала кнопку на экране ноутбука, переключаясь на управление марионеточной Эмми.
На этот раз при входе в кафе она не заметила солдат в форме. Не исключено, что сегодняшняя их цель была одета в штатское и могла выдать себя разве что нарукавной повязкой с изображением свастики. Она повернулась к столику Кружка, недоумевая, почему полиция Вены до сих не ухватилась за очевидную связь между самыми преданными завсегдатаями кафе и частотой, с которой пропадали прочие посетители этого заведения. Очки Гёделя, впрочем, придавали его лицу настолько безобидный и глуповатый вид, что Сагреда уже почти не сомневалась в его способности уходить от подозрений.
Когда она подошла, Гёдель поднялся; он не улыбнулся, но ответил ей небольшим кивком.
– Рада вас видеть, – сообщила Сагреда. – Мне уже начало казаться, что ваши проблемы с сердцем окончательно поставили крест на наших встречах. – Гёдель неплохо справлялся с поддержанием зрительного контакта, и вовсе не производил впечатление рассеянного или сбитого с толку человека. Если Джаррод и правда следил за их встречей со стороны, то наверняка уже привык наблюдать за своим аватаром вместо того, чтобы смотреть его глазами, а заодно и научился вести себя нужным образом. Сторонний наблюдатель имел доступ к тем же самым социальным сигналам, так что даже с учетом необычного ракурса для правильной реакции достаточно было лишь набраться опыта.
Она заняла место между Гёделем и Бланш Шлик, а сам Гёдель тем временем начал объяснять собравшимся суть своих последних открытий. Ежевечерние собрание Кружка, судя по всему, разворачивались по одному и тому же шаблону: игроки друг за другом, как попугаи, повторяли самые знаменитые теоремы, доказанные их персонажами, а затем, ничем не рискуя, отправлялись на поиски приключений, где можно было предаваться насилию безо всякого намека на чувство вины.
 
Сагреда старалась сосредоточиться на словах Гёделя; ей не хотелось поставить себя в глупое положение, если их группа начнет обсуждать детали рассуждений. Но уйти в математику с головой было не так-то просто, учитывая, что сейчас ее беспокоил лишь один вопрос: как зафиксировать точку обзора, относительно которой происходил рендеринг в видеокарте Джаррода.
Она протянула руку к небольшому, видимому только ей одной, устройству, похожему на пристегнутый к левому предплечью телевизионный пульт дистанционного управления, и зажала одну из кнопок. Ее голос перестал транслироваться марионетке. – Сэм?
– Да?
– Сможешь внедрить в сцену серию коротких направленных вспышек? Если лицо аватара хоть немного копирует его собственное, то выбрав правильное направление, мы вероятно, сумеем заметить какой-нибудь отклик.
– Хорошая мысль. Сейчас займусь.
Отпустив кнопку, она вновь погрузилась в гёделевские рассуждения об аксиоме выбора. – Для любого, конечного или бесконечного, семейства непустых множеств всегда можно указать набор, который содержит ровно по одному элементу от каждого множества в этом семействе. – Утверждение казалось очевидным, ведь из словаря всегда можно вычленить по одному слову на каждую букву алфавита, а на любом обитаемом материке – выбрать по одному человеку. Но все становилось сложнее, если семейство, о котором шла речь, оказывалось бесконечным.
Далее Джаррод перефразировал результат Гёделя, касавшийся некоего понятия, которое он называл «конструктивным универсумом». – Первый уровень – это просто пустое множество, а все последующие определяются рекурсивно. Для построения множеств уровня N + 1 мы, во-первых, требуем, чтобы их элементы находились на уровне N, а во-вторых, – и этим такой универсум отличается от неймановского – чтобы они удовлетворяли некоторой формуле, аргументы которой также являются множествами уровня N. Затем мы объединяем эти уровни по всем ординалам, и в итоге получаем конструктивный универсум.
Сагреда была уверена, что если бы настоящая Эмми поддерживала общение с группой Гёделя, то наверняка бы чувствовала себя здесь, как рыба в воде, а Андреа, после многолетнего контакта с этой темой, без труда сумела бы проследить за нитью дискуссии. Ей же, как дублерше самозванки, чья голова были занята посторонними мыслями, оставалось лишь кивать и делать вид, что она в теме.
Наблюдая за разговором с выражением вежливого восхищения, она заметила, как Гёдель немного поморщился, будто где-то на среднем плане взорвалась видимая ему одному лампочка.
– Ты это видел? – спросила она у Сэма.
– Да.
– Тогда опиши мне точку обзора.
– Я бы сказал, что это средний план, в который попадают оба ваших персонажа. Если этот парень – одновременно актер и режиссер, то он наверняка предупредил оператора, что ты играешь с ним в паре.
– Ясно. – Несмотря на свою одержимость Эмми, он по-прежнему хотел оказаться с ней в одном кадре. Вполне логично: фильм, в котором все действие происходит от одного лица, снимать бы никто не стал, а Джаррод, наверное, убедил себя в том, что у философского аналога киберспорта есть своя целевая аудитория. – Как думаешь, мы можем попытаться подбросить триггер прямо в его поле зрения?
 
– Нет! – с ужасом воскликнул Сэм. – Мы еще не знаем всех деталей геометрии. Если мы смешаем половину мозаики со случайными цветами фона, и сбросим это в стек, то просто обвалим ему прошивку.
Сагреда знала, что он прав, но не могла смириться с тем, что подвернувшаяся возможность может ускользнуть у них прямо из рук.
– Предположим, что он все делает в одиночку. В таком случае софт должен сам выбирать нужные Джарроду ракурсы – он, как ты и говорил, задает основные критерии, но в то же время слишком погружен в отыгрывание роли Гёделя, чтобы вручную следить за каждой мелочью.