Избранное (СИ)

Кьярра покивала. Вид у нее был совершенно несчастный, и мне стало жаль ее, угодившую в совершенно чуждый мир, слишком сложный для дикарки и полный непонятных мелочей и условностей.
– Ты светлее, – сказала она. – И волосы…
– Просто краска, – ответил я. – Отрастут быстро, но это легко поправить. И с лицом то же самое.
– А руки? – заметила вдруг Кьярра.
– Что – руки?
– Ты без перчаток, – сказала она вроде бы даже с испугом.
– Дома могу себе позволить, – пожал я плечами. – Да и краситься в них – потом выбрасывать. А так заодно и руки потемнели.
– Они все равно светлее лица. Разве так бывает?
– Хм… Бывает, если человек постоянно на воздухе, но даже рукава не закатывает. Но хорошо, что ты заметила. Мало ли, придется обнажиться… Нет, – предвосхитил я ее вопрос, – целиком в краску нырять не стану. Будем надеяться, раздеваться мне не придется.
– Теперь ты почти как я, – сказала Кьярра и поднесла свою руку к моей. Не притронулась на этот раз, но я ощутил ее тепло. – Чуть-чуть другой. Только глаза прежние.
– Да, их цвет менять слишком сложно, а жаль… Для этого нужны чародейские штучки, а я слышал, иногда они дают сбой в самый неподходящий момент. Представь: говорю я с кем-то, а глаза вдруг из карих делаются светло-серыми… Или, того хуже, один – синим, другой – зеленым.
– Смешно, наверно, – без улыбки ответила она.
– В том-то и дело, что не смешно… – Я поднялся на ноги, пошарил на столе и повернулся к Кьярре. – Придется ходить вот так.
– А что это?
– Очки. Я тебе про них говорил, помнишь?
– Но ты же хорошо видишь.
– Их носят еще для защиты от солнца. Видишь, стекла темные?
– В этом городе совсем нет солнца, – упрямо сказала она.
Мне это нравилось: Кьярра выискивала бреши в моей маскировке, дело не лишнее. Я порядком зазнался в последнее время, не скрою, а потому поленился продумать легенду как следует. И очень зря…
– Некоторым людям даже слабый свет причиняет боль. Тем более если на улице пасмурно, а в помещении яркие лампы.
– Ну ладно, – нехотя согласилась она.
– Я еще усы и баки приклею, тогда вовсе меня не узнаешь, – пообещал я. – Отращивать свои слишком долго, хоть они у меня и темные…
– Только скажи сперва. А то я опять перепутаю.
– Непременно скажу. Вдругорядь я могу и не успеть уклониться… Да, а как охота?
– Удалась, – сказала Кьярра и снова замолчала.
И что мне было с ней делать? Не дэрри же угощать, чтобы повеселела! Не представляю, что может натворить пьяный дракон… А унести ее может с одного глотка: вряд ли Кьярра когда-нибудь пробовала спиртное. Проверять как-то не тянуло.
– Встань тогда, я с тебя мерки сниму, – попросил я. – Завтра схожу, куплю тебе приличную одежду и обувь. Будешь при мне, уважаемом мастере Рокседи…
– Кто это?
– Мне придется назваться другим именем, – повторил я, поражаясь собственному терпению. – У меня есть документы на имя Лаона Рокседи. Очень удачно: ты сможешь по-прежнему звать меня Роком, чтобы не путаться. Лучше, правда, дядей Роком, но это не так важно.
– Понятно, – подумав, сказала Кьярра. – А я кто? Если ты дядя, значит, я племянница?
– Не обязательно. Вообще-то сначала я думал сделать тебя мальчиком на побегушках, да только ты совсем не похожа на юношу. Как ни притворяйся, заметят.
– А зачем притворяться? – не поняла она.
– Вот и я решил: зачем? Будешь моей очень дальней родственницей, – ответил я. – Сироткой, ясное дело. Осталось только придумать, почему я решил взять тебя с собой, а не отдал в какой-нибудь приют.
– Я богатая? – немного оживилась Кьярра. – Богатую девушку можно отдать замуж. Бедную тоже, но сложнее. Она должна уметь работать, а я…
Она посмотрела на свои руки и завершила мысль:
– Заметят, что я ничего не делала.
– Откуда ты такой премудрости набралась? – удивился я. – Тоже от матери?
Кьярра кивнула.
– Она рассказывала мне о людях. Про их обычаи и всякое такое. Может, думала, что я тоже когда-нибудь к ним пойду?
– Понятно… Да, за трудолюбивую бедняжку ты не сойдешь, а в нищей господину Рокседи никакого интереса нет. Не прикинешься даже, что ты дочка его любимой покойной сестры, которая вышла замуж против воли родителей.
 
– Почему?
– Потому что если она жила с бедняком, то… возвращаемся к твоим не знавшим работы рукам. Конечно, и небогатые люди ухитряются баловать детей и не утруждать их, но это… сомнительный вариант.
– А если я больная? – неожиданно предположила Кьярра. – И ничего не могу делать? Так же бывает, правда? Старые люди плохо работали и жаловались, что уже не могут все делать, как раньше. И я слышала от них, что молодые тоже иногда бывают такие.
– Бедная и больная тем более никому не нужна. Здоровую-то можно устроить прислугой или хоть батрачить, если по дому – городскому, я имею в виду, – она ничего делать не умеет, а соображения не хватает, чтобы на заводе в цеху работать.
– Но почему я не богатая? – повторила вопрос Кьярра.
– Потому что слишком дикая, – честно ответил я. – Да, если тебя приодеть, причесать – ты будешь выглядеть не хуже, а то и лучше, чем внучки Веговера. Но вести себя ты не умеешь, а за пару дней я не сумею тебя научить. Я сам не знаю всех тонкостей дамского обхождения, а на этом проколоться – раз плюнуть. Впрочем…
Она хотела что-то сказать, но я сделал ей знак помолчать – опасался упустить мысль. Поймал, однако, и сказал:
– План меняется.
– Как это?
– Ты, – указал я на Кьярру, – действительно дочка богатых людей. При этом ты тяжело больна.
– А как мне притворяться? Старые люди говорили: есть хромые, горбатые, кособокие, сухорукие… А у меня все на месте, – будто бы с сожалением произнесла Кьярра, оглядев себя. – И падучей у меня нет.
– И я очень этому рад, – пробормотал я, а громче продолжил: – У тебя не телесная болезнь, а умственная.
– Что это значит?
– Сложно объяснить. В деревнях таких людей называют дурачками – всех скопом. Но они бывают разные: кто-то доживает до старости, но не то что говорить, даже ходить научиться не может. Кто-то почти как обычный человек, только глупее, но все равно более-менее соображает, может сам о себе позаботиться, способен работать. А кто-то совсем не понимает, как общаться с другими людьми, – сказал я. – Хоть кол на голове теши – правил этикета в такого не вобьешь. Если ему захочется посреди званого ужина выйти – он выйдет, не спросив разрешения, даже если у самого короля в гостях будет.
– Но они не глупые?
– Нет, они часто умнее других, только… по-своему. Например, в доме – свинья свиньей, зато такие вычисления делает, что лучшие придворные ученые понять не могут, как ему это удается. Или рисует – портрет от оригинала не отличишь. Всегда все по-разному. – Я перевел дыхание. – Но так выходит, когда этих людей с детства обучали тому, к чему они склонны. А если стыдились ребенка, прятали, толком не общались, то вырастет дикарь.
– Как я, да? – тихо спросила Кьярра, и я ответил:
– Именно. Ты умная, сильная, симпатичная, но совершенно не умеешь жить среди людей. И это понятно – ты ведь дракон. Для дракона ты, наверно, совершенно нормальная. Однако для тебя-человека нам личины лучше не придумать. Неприятно, понимаю. На тебя будут коситься, перешептываться, но…
– Какая мне разница, что подумают люди? – перебила она. – Лучше скажи, что мне делать!
– Веди себя, как сейчас, – с облегчением ответил я. – Только стульями не швыряйся. Впрочем… разок можно. Такие люди часто бывают очень сильными, это еще штрих к портрету. Говорить ни с кем не нужно, для этого есть я. Вернее, можешь отвечать на какие-то вопросы, если захочешь, а нет – просто молчи. Если скажешь что-то невпопад, не страшно, только о драконах не упоминай. Жила с матерью, она умерла, теперь о тебе забочусь я – и точка.
– Думаешь, она умерла? – тихо спросила Кьярра.
– Откуда же мне знать? Но лучше говорить так, чтобы избежать расспросов. А я… я по-прежнему буду родственником. Везу дочь дорогой сестры в столицу, чтобы показать светилам медицины: вдруг они сумеют исправить хоть что-то? Годы взаперти даром не проходят, тебе нужно учиться жить в обществе, да и просто – учиться… Об этом не беспокойся, я кому угодно зубы заговорю, – заключил я. – А тебе достаточно знать: дядя Рокседи твой единственный родственник. В его планы ты не посвящена, но он обещал тебе большой дом с красивым парком, обновки и новых друзей.