Избранное (СИ)

– Тогда в чем дело? – безнадежно спросила Шура. – Или ты о том… ну, вдруг мне здесь нравится и я хочу остаться? Так нет! То есть немного нравится, конечно, но я домой хочу! Там мои родители, там вообще всё…
– Я понимаю, – тихо ответил Ерхайн. – Но ты должна знать, что тебя ждет. Было бы нечестно скрывать это. Ты ведь здесь уже… около трех месяцев по вашему счету, верно?
– Кажется, – кивнула Шура. – Я считала, но сбилась. Вроде выходит где-то так, да. Даже не знаю, что говорить дома!
Ерхайн молча смотрел на неё, и Шура осеклась.
– Ты об этом, да? – спросила она. – Что там время тоже прошло? Ты не думай, я это понимаю… Просто я надеялась… ну… что можно вернуться в ту же минуту, в которую мы попали в ваш мир!
– Это невозможно, – сказал юноша. – Никто не способен управлять временем. Для этого нужно быть вне его, а все мы находимся в его потоке. Есть люди, которые могут провидеть будущее, пусть и очень нечетко, но это всё.
– Ну ладно… – Шура тяжело вздохнула. – Я, в общем, и не слишком рассчитывала на такие чудеса. И влетит мне здорово. И Сашке тоже, наверно, еще даже сильнее…
– Так Ерджам вам ничего не объяснил? – тихо спросил Ерхайн, и промелькнуло в его взгляде нечто такое, чему Шура не могла подобрать названия, но от этого внутри что-то мелко и противно задрожало.
– Да прекрати ты загадками говорить! – почти выкрикнула она, чувствуя, что вот-вот расплачется, то ли от злости, то ли от страха. – Что он должен был объяснить? Скажи толком!
И Ерхайн сказал…
Это здесь прошло три месяца, меньше даже. А там – больше года. Время в их родном мире течет намного быстрее, чем в этом, такой вот парадокс. Вернее, оно идет то быстрее, то медленнее, иногда почти в точности, как здесь, иногда ускоряет свой ход – это зависит от того, насколько далеко отстоят друг от друга миры. Увы, вышло так, что родной Шурин мир всё больше отдаляется от этого, а значит…
«Ну почему не наоборот? – Шура прикусила губу, чтобы не заплакать. – Почему нельзя было, чтобы тут прошел год, а там три дня? Это не сказка, да, но почему так?…»
– Нас там, наверно, уже похоронили, особенно Сашку, – сказала она вслух, подумав о том, что Сашкина бабушка хватается за сердце даже тогда, когда он запаздывает домой, а уж теперь… Как бы её саму хоронить не пришлось!
Ерхайн молча помотал головой.
– Всё не так просто, – произнес он. – Твой друг – Избранный. На него не распространяются обычные законы. Когда он явился в наш мир, в вашем его просто не стало. Понимаешь? Так, будто его никогда и не было. Никто о нем не вспоминает, потому что некого вспоминать. А ты…
– А я вообще не должна была сюда попадать, так? – спросила Шура. Злость и отчаяние проходили, уступая место серой тоске. – Я же случайно. Сашка попросил пойти с ним, а там эти твари… Куда мне было деваться? И… это правда, что Сашку сюда не пускали какие-то тени? А твари Джамдира их отгоняли? Это ты их послал?
– Нет. – Кажется, Ерхайн понял ее путаные вопросы. – Мне бы просто не хватило сил. Я тогда мог только… не знаю, как объяснить. Зацепиться за магию Совета, пожалуй, так тебе будет понятно. Я был простым наблюдателем. Никаких теней никто не посылал, а твари Ерджама всего лишь хотели разъединить вас с Избранным. Ему нужен был он один, понимаешь?
– Еще бы! – горько ответила Шура, припомнив туманно-серое пятно в ослепительной дыре между мирами. Значит, за ними тогда наблюдали… – Лучше бы им удалось!..
– Правда?
Он не насмехался и не пытался поддеть, просто спросил, но ей вдруг стало стыдно. Если бы Шура случайно не оказалась здесь, то Джамдир-Ерджам – очень может статься, торжествовал бы сейчас победу. И уж точно ей не пришлось бы разговаривать с Ерхайном – ее ведь не было бы в этом мире, а он бы умер там, на башне, а может, позже, вряд ли дядя оставил бы его в живых!
– И что теперь? – спросила она тихо. – Сашка вернется, и что дальше? Просто возникнет из ниоткуда непонятный парень?…
– Он снова станет тем, кем был, – ответил Ерхайн. – Ваш мир примет его и снова изменит реальность, чтобы как-то объяснить его отсутствие. Например, все будут уверены, что он очень долго болел. А может быть, уезжал. Я не могу предугадать, что произойдет, но уверен – ему ничто не угрожает.
 
– А мне, значит, придется объяснять, где я пропадала целый год… – Шура снова уставилась на ковер под ногами. – Правду не скажешь, никто не поверит, еще в дурдом сдадут. Вот если Сашка…
– Он не вспомнит, – предостерег юноша. – Он ничего не вспомнит об этом мире. Может, будет видеть сны, но и только.
– Совсем здорово, – усмехнулась Шура и снова взглянула на собеседника. – Ну и ладно. Как-нибудь обойдется. Вернулась же, живая и здоровая!
– Значит, ты твердо намерена вернуться?
«Да что он всё спрашивает и спрашивает? – возмутилась Шура. – Нет, если сейчас скажет, мол, оставайся, ты нам тут зачем-нибудь нужна, или тебя ждет великое будущее… Это уже будет чересчур!»
– Да, – ответила она вслух. – Не надо меня отговаривать. Я сама знаю, что меня ждет дома, переживу!
– Ты уверена, что знаешь?
– А что? – ей не понравился тон Ерхайна. Кажется, ему было известно что-то, чего не знала она. – О чем ты? Там… случилось что-нибудь?!
И правда, почему она решила, что ее родные легче перенесут ее исчезновение, чем Сашкины? Тем более, с теми-то всё как раз в порядке, а вот её…
– Хочешь посмотреть? – спросил он.
– Как?!
– Я покажу, – ответил Ерхайн, чуть повернул голову, будто прислушивался, и почти сразу же над левым его плечом появилась Вещь, как маленькое домашнее солнышко. – Тогда ты сможешь дать окончательный ответ.
– Может, не надо сегодня? – тихо попросила Шура. – Ты едва живой, а это, наверно, тяжело…
Что греха таить, помимо тревоги за Ерхайна ею двигал и банальный страх узнать, что происходит дома в ее отсутствие.
– Наблюдать совсем не сложно, – покачал тот головой. – Сейчас…
Он, должно быть, хотел сесть прямо, но движение оказалось неудачным, и несколько секунд он, зажмурившись, дышал открытым ртом.
– Очень больно? – тихо спросила Шура.
– Ничего, – Ерхайн через силу улыбнулся. – Надо привыкать.
– А я слышала, боль терпеть нельзя, – мрачно сказала она. – Сперва надо обезболить, потом лечить.
– Дайхин так и сделал сначала, – ответил юноша. – Но в походе не всегда есть такая возможность. Нужно уметь терпеть.
Шура только вздохнула – парней не поймешь! Сашка коленку разобьет и в обморок валится, чуть температура поднимется – немедленно в кровать, а этому весь бок разворотило, и ничего. Терпит.
– Сядь ближе. Хотя бы на подлокотник. Да, так. Теперь дай руки, – велел Ерхайн. – Касаться Вещи тебе нельзя, так что – через меня.
Шура несмело вложила ладони в его. Руки у него были, как у ее старшего брата: уже не мальчишечьи, здоровенные, как у взрослого мужчины, с ясно ощутимыми мозолями на ладонях. От чего, интересно? Уж, наверно, не от лопаты, а от меча…
– У тебя руки очень горячие, – сказала Шура. – Жар, наверно…
– Нет. Так надо, – нетерпеливо мотнул головой Ерхайн. – Теперь смотри, только не говори ничего.
– Куда смотреть? – растерялась девочка.
– Мне в глаза.
Сначала она ничего не видела, кроме этих серых глаз, потом вгляделась в непроглядно-черный зрачок, и мир вокруг куда-то делся, заполнился золотистым сиянием, таким же, какое исходило от Вещи, Шура на мгновение ослепла, а когда проморгалась…
Картинка была тусклой и нечеткой, словно виделась сквозь туманную дымку, но с каждым мгновением становилась всё более яркой и объемной, будто кто-то наводил резкость.
Кухня. На окне новые занавески, Шура таких не помнила. Мать хлопочет у плиты, в русых волосах прибавилось седины, в уголках глаз появились новые морщинки, но выглядит она нормально. Огрела полотенцем по спине Валерку, попытавшегося стянуть что-то со стола, видно, обругала – всё, как обычно.
Стоило Шуре перевести взгляд, картинка смещалась, позволяя ей рассмотреть остальное. Вроде бы ничего не изменилось, ну разве что вот занавески эти. И линолеум тоже новый. И чайник у них раньше был не такой.