Избранное (СИ)

– Снова приволок свои беды в семью? – раздался откуда-то сверху вовсе уж невозможный бас, и девушка невольно вздрогнула.
– А это папаша, в смысле, мой отчим, – просветил Генри, даже не оглянувшись. – Свен Йоранссон к твоим услугам! Вообще-то, младшие должны зваться Свенссонами, но местные не поймут, сложно слишком. Так что…
– Ты не болтай лишнего, – буркнул великан, превосходящий размерами не только Генри, но и Эрика, пожалуй. – Что натворил?
– Ничего. Задание, – коротко ответил Генри. Он по сравнению с широким и массивным отчимом выглядел едва ли не подростком. Мария-Антония заметила, впрочем, что белокурый гигант отнюдь не тяжеловесен, видела, с какой грацией он движется, и понимала: это опасный человек. – Мне бы девушку приберечь. А так сам справлюсь.
– Так передай ее матери, – хмуро велел Свен. Потом вдруг потрепал великовозрастного пасынка по затылку, ухмыльнулся. – Ну не меняешься, а!
– Уж какой уродился… – буркнул тот, приглаживая волосы и нахлобучивая шляпу. – Пойдем, Тони, к матушке. Будешь пока при ней…
– Это и есть твое «надежное место»? – спросила она.
– А нет, что ли? – нахмурился он. – Куда надежнее? Шестеро братьев, сестры с зятьями, работники… Не думай, что если мы далеко от Территорий живем, так не умеем оружие в руках держать!
– Ты с ума сошел? – проговорила Мария-Антония сведенными от бешенства губами. – Ты семью в это впутать решил?! Не смей, Генри Монтроз, слышишь меня? Если ты…
– Ого! – сказал кто-то рядом глубоким грудным контральто. – Если ты и приводил прежде девушек, то до противного послушных, Анри!
– Это не моя девушка, – огрызнулся Генри, а принцесса развернулась к говорившей.
То была статная женщина средних лет, немного располневшая, но все еще красивая той красотой, что с годами не блекнет, а проявляется лишь ярче. У Генри были ее глаза.
– Тебя не исправить, – говорила женщина с едва заметным грассирующим акцентом, так, во всяком случае, казалось принцессе, использующей «переводчик». – Ладно, оставь бедняжку, я сама ею займусь! А сам иди к братьям, они заждались!
– Ты только до смерти ее не заговори, – мрачно попросил Генри и покосился на принцессу, мол, прости, иначе никак. – Это, говорю же, по службе!..
– Иди! – махнула на него передником мать. – Делом займись хоть раз в жизни! Шалопай, – объяснила она Марии-Антонии. – Но так похож на моего первого мужа, что никаких сил нет с ним спорить! Тот тоже вечно удирал в прерии, постоянно у него были какие-то неведомые… задания!
Девушка улыбнулась, понимая, что ей придется нелегко. Впрочем, после Мариам Шульц некая Адель Йоранссон могла не приниматься в расчет…
…Генри с тревогой присматривался к принцессе: как еще воспримет фермерский быт, как отреагирует на матушку – а Адель могла заговорить кого угодно! Но вроде бы девушку ничто не смущало, а с Аделью они живо нашли общий язык. Вернее, как показалось Генри, принцесса вовсе не слушала, что несет мамаша, только кивала в нужных местах, и этого было вполне довольно. Правда, пришлось подождать, пока Адель выпустит свою жертву во двор…
– Ты как? – спросил он участливо. – Матушка кого угодно заговорит!
– Она очень мила, – серьезно ответила девушка. – И сильно переживает за тебя. Я ничего не сказала ей, не беспокойся.
– Да я и не беспокоюсь, они привыкшие… – буркнул Генри. – Пойдем, я тебя с остальными познакомлю!
И он потащил ее по обширному подворью: там были Эрик, Свен-младший, Диран, прочие, прочие, прочие…
– А это вроде бы Анита, хотя я могу и перепутать, – сказал он, глядя на копошащегося в песочнице ребенка лет трех от роду. Малолеток тут было предостаточно. – Ну, точно Анита! Ее родинки! Дочка моей младшей сводной сестры, – пояснил Генри.
Малышка посмотрела на незнакомцев и улыбнулась во весь рот, после чего вернулась к прерванному занятию: она расковыривала погремушку, пытаясь разобраться в ее устройстве. Такие игрушки здесь делали из обычного сушеного гусиного горла, насыпав внутрь горошин…
– Ты что?.. – поразился Генри, когда Мария-Антония выхватила у ребенка эту погремушку и зашвырнула подальше, несмотря на отчаянный рев. Правда, плакать малышка почти сразу же перестала, отлично зная, что никто на обиженный крик не явится, а нашла себе новое занятие – стала чертить борозды в песке.
 
– Нельзя, – проговорила девушка сведенными от непонятного чувства губами, – нельзя давать такие игрушки ребенку, который может их разобрать. Там горошины внутри, подавится – и все… и конец…
И такое было у нее выражение лица, так застыли серо-голубые льдистые глаза, подернувшись влагой, что Генри вдруг понял, понял и застыл в растерянности, не зная, что сказать.
– Тони, – вымолвил он, наконец, – Тони… Так ты… у тебя…
– Да, Генри, – сказала она спокойно, глядя в землю. – Я достаточно долго была замужем, чтобы родить ребенка. Сына. Наследника. Он умер, Генри.
– А…
– Очень просто, Генри. Такие погремушки делали и у нас. И няньки не оказалось рядом – ее подкупили, я думаю, – лицо Марии-Антонии было мертвее мертвого, – и никого другого. Я тогда была на стенах, мы ждали очередной атаки… А мой сын задохнулся, и я до сих пор думаю, что смерть его не была случайной… И слава всем богам, что Филипп не узнал…
«Жером, – вспомнил Генри. – Брат ее мужа».
– Думаешь, такое можно подстроить?
– Да, – бросила она. – Это несложно. Маги могли бы проверить, но к тому времени все маги в замке служили не мне. Они сказали – несчастный случай. Нянька плакала и клялась, что оставила ребенка на несколько минут, заняв погремушкой…
– Что ты с ней сделала? – спросил зачем-то Генри.
– Я приказала ее повесить, – безразлично ответила Мария-Антония. – Это еще было в моей власти, да мне и не стали бы препятствовать. Я знаю, что ты скажешь: она была простая женщина, которой заплатили или пригрозили… Но ответь мне, Генри: ты бы отправил на верную смерть сына своего сюзерена за пригоршню золотых? Не юношу, способного отбиться от наемных убийц, не мальчика, способного убежать и спрятаться, а ребенка двух лет от роду? Ты смог бы?..
– Нет, – коротко сказал он. – Я не смог бы. А женщине, которая сумела… Собаке собачья смерть, хотя псы куда благороднее людей! Значит, это твой деверь избавился от наследника, так?
– Скорее всего. Но у меня не было доказательств.
– И ты бежала к отцу…
– Мне более ничего не оставалось. И сражаться больше было не за что. И не для кого.
– Теперь понятно. – Генри сглотнул. Господи святый, все его архангелы и прочие! Ей же только двадцать лет, а она успела потерять мужа и сына! И неважно, что его самого мать родила в шестнадцать, а в восемнадцать лишилась следующего ребенка, у нее ведь не было тогда на руках целой армии, замка со всеми обитателями, не было подступающего к стенам неприятеля, не было деверя, мечтающего заполучить наследство! – Тони…
– Я свыклась с этим, Генри. У меня был год на это. И еще четыреста с лишком лет.
– Тони… – Какие у нее хрупкие косточки, какая она сама… тонкая, но будто стальная! – Я же не знал! Я бы не стал!..
– А разве я виню тебя? – спросила она, не отстраняясь. – Откуда ты мог знать…
– И как прикажешь вам стелить? – спросила мать, поглядывая искоса. – Вместе или отдельно?
– Вместе, – сказал Генри спокойно. – Только мне – на полу. Не смотри так, велено быть при ней неотлучно, а как иначе?
Эрик хмыкнул в кулак, получил подзатыльник от матери и умолк.
– Я сам разберусь, – сказал Генри устало. – Ты там положила, что надо? Ну так я постелю, да и она не безрукая. Спокойной ночи.
Семейство проводило его недоуменным молчанием. Они непременно перемоют ему косточки, стоит только закрыться двери, но пока… Пока можно пойти наверх, бросить тюфяк в ногах кровати Марии-Антонии – вот уж точно, верный пес! – и уснуть, наконец…
– Ты со мной или… – встретила его принцесса. Матушка обрядила ее в ночную рубашку с рюшками, из своего приданого, видимо, слишком уж старомодный крой – нелепее не придумать, но Мария-Антония и в этом тряпье была хороша так, что дух захватывало. – Генри?