Круговорот и тени

– Позади неё большой свет быть. И большой ветер. А на ней быть широкий, очень широкий плащ. Чёрный. Развеваться по ветру, – продолжил он, изобразив ладонями, как развевался по ветру плащ. – И волосы тоже, так есть. Длинные. Без такой ветер до колен достать. И тянуться, тянуться ко мне. Чтоб ухватить, как сотня рук Сциллы…
Орев, встревоженно пискнув, захлопал крыльями.
– Ветер ко мне их нести. Вправду они так длинны есть, мессир?
  
Я отрицательно покачал головой.
– В моём сне – быть.
Прикрыв глаза, Влюг принялся вспоминать увиденное.
– И так красива она есть. Во сне? Так красива… губы, глаза, зубы. Мой дух возгореться. Гневная богиня, вот кто твоя дочь Джали, мессир, во сне быть.
Я спросил, не помнит ли он, во что ещё она была одета, кроме плаща.
– Нет, – отвечал он, покосившись на Азейина, – её платье я помнить нет, мессир. Шляпка – нет тоже… небольшая шапочка, может быть.
– Хор-рошая девочка! – объявил Орев, спорхнув с насеста ко мне на плечо.
– Вправду, Орев? Обычно ты зовёшь её скверной тварью.
– Хор-рошая девочка! – упорно повторил он.
– Ладно. Скажи, легерман Влюг: допустим, её платья ты не запомнил, однако в действительности она была одета?
Влюг вновь, как прежде, покосился на Азейина.
– О да, мессир.
Азейин поднял кверху оттопыренный указательный палец и постучал о него указательным пальцем левой руки.
– Молод он есть, мессир, – пояснил он.
По-моему, самому сержанту вряд ли больше тридцати.
– Шёлк – говор-рить, – не допускающим возражений тоном объявил Орев.
– Полагаю, он хочет сказать, что мне самое время истолковать ваши сны, и, несомненно, прав. Однако некоторые дополнительные размышления, не говоря уж о кофе с беконом, могли бы улучшить, углубить толкование. Не разбудить ли нам моего сына с вашими штурмовиками и не проверить ли, что может предложить сей постоялый двор в рассуждении завтрака, как по-твоему? Джали устала, занемогла – не сомневаюсь, это ты видишь сам. С твоего позволения, я перед уходом подброшу в очаг ещё пару полешек и укрою её ещё парочкой одеял. Проснётся, прежде чем завтрак будет готов, пусть присоединяется к нам, а не проснётся – возможно, сон пойдёт ей на пользу.
Одевшись, мы зашли за Шкурой и его охранниками, немедля подвергнутыми сержантом Азейином разносу за то, что проморгали выскользнувшую из комнаты Джали, и отправились вниз. Внизу оказалось темно и тихо, но мы распахнули ставни (причём обнаружили, что ночь выдалась изрядно снежной) и зажгли от угольков, догоравших в очаге общего зала, все свечи, какие нашли. Азейин, вызвавшийся разбудить хозяина с хозяйкой, ушёл, однако вскоре вернулся, потирая кулак и досадливо морщась.
– Хворать оба, так есть сказать. Я думать, может, и правда. Завтрак нам Влюг приготовить. Если испортить их припасы, пускай пенять на себя. Уметь ты стряпать, Влюг?
Влюг клятвенно заверил его, что не умеет.
– Тогда я тебя быть учить. Легерман должен уметь стряпать и стрелять тоже. Звар, Леув, вы присмотреть за лошади. Марш, живо! Когда мы поесть, я проверить.
– А о наших я сам позабочусь, отец, – предложил Шкура. – Сержант, отец мой замечательно стряпает. И в кухне тебе помочь наверняка не откажется, только попроси.
Разумеется, отказываться я не стал. Разогрел пироги с орехами и яблоками, одобрил нашедшийся в кухне сыр (похоже, местные добавляют сыр в любые блюда вообще) и даже ухитрился испечь нечто вроде сладких подовых пирожков, пока на плите жарились колбаски и свиной фарш, смешанный с кукурузной мукой.
– Всё это – добрая еда нет, – объявил Азейин, когда всё было готово. – Добрая еда требовать кухня, как у моя матушка, и сама матушка стряпать. Однако я пробовать стряпню куда хуже, чем на этот постоялый двор. Что такое ты класть в эти пирожки, мессир?
– Мёд с маковым семенем, – пояснил я и предложил Ореву кусочек фарша с кукурузной мукой, чтоб поглядеть, придётся ли это блюдо ему по вкусу.
– И ещё сода. И соль, и мука. Три сорта. Это я видеть. Если ещё один съесть, снова безумные сны начинаться нет?
– Мой сон безумный быть нет, – возразил Влюг. – Он лучший быть в моя жизнь и на жизнь походить куда больше, чем это!
С этими словами он подцепил вилкой ещё одну из колбасок: похоже, сам отвечавший за их жарку, Влюг изрядно гордился достигнутым результатом.
– Спать в кровать на стене, когда в спальня нет видно крыши?!
Покачав головой, Азейин положил себе на тарелку ещё порцию квашеной капусты.
«Где?» – взглянув на меня, изобразил Шкура движением губ.
– Итак, вы просили объяснить смысл ваших снов, – начал я, отведав смесь фарша с кукурузной мукой сам. – Конечно, мне не составило бы труда сочинить какую-нибудь небывальщину, как я и замышлял изначально… однако, пока мы спускались сюда, решил, что это нечестно. В чём и признаюсь сам, без принуждения. Вы попросили помочь вам разобраться, что с вами произошло. Я согласился и посему обязан честно исполнить обещанное. Известно ли вам, что в минуту смерти дух расстаётся с телом?
Двое кивнули.
– Чтоб говорить с боги, – добавил Леув.
– Возможно… по крайней мере, в некоторых случаях. Теперь я должен попросить вас – в особенности тебя, сержант Азейин, и тебя, легерман Влюг – принять за данное, что дух способен покидать тело также в другое время и порой пользуется сей способностью.
Я ожидал возражений, но нет, никто не возразил ни словом.
– Позвольте подкрепить эту мысль простым наглядным примером. Допустим, есть у некоего человека дом, где он долгие годы живёт с женой. Живут они оба, и человек этот, и его жена, в счастье и радости. Любят друг друга, и, какие бы невзгоды, какие лишения их ни постигли, они-то вместе, вдвоём. Но вот жена этого человека умирает, и он уходит из дома. Дом, где он был столь счастлив, становится ему ненавистен. Настолько, что наш человек не желает его более видеть, если только Иносущий, Бог над богами, не вернёт жену к жизни. Понимаете?
– Я думать, да, – подтвердил Влюг.
– А я – нет, – возразил Азейин.
– Речь о духе, покидающем тело после смерти. Тело – это дом из моего примера, а жизнь – жена, поддерживавшая в доме тепло и уют.
– А-а, – закивав, протянул Азейин.
– Возможно, её муж, как полагает легерман Леув, отправляется к богам, а может, всего-навсего уходит во мрак – сейчас для нас это неважно. Суть в том, что он покидает обустроенный женой дом окончательно и бесповоротно.
– Птичка – идти, – внезапно объявил Орев, скакавший вокруг стола, выпрашивая угощение. – Идти Шёлк.
– Уж не хочешь ли ты, Орев, сказать, что желаешь умереть вместе со мной? Надеюсь, всем сердцем надеюсь, нет. В Гаоне рассказывали о тех, кто, готовясь расстаться с жизнью, умертвлял любимое животное, обыкновенно коня либо пса, чтоб тот сопровождал хозяина в посмертии, а на родине, под Длинным Солнцем, их правители доходили, ни много ни мало, до приказаний сжечь на собственных погребальных кострах любимых жен… Нет, нет, лично я искренне надеюсь, что после моей смерти никого из моих друзей и родных не постигнет столь глупая, столь жестокая гибель!
– Я думать, когда дух уходить, человек умирать, – подал голос Звар, до сих пор не проронивший ни слова.
– Нет, – покачав головой, возразил я, – умирает он от пули, пущенной в сердце, или поражённый какой-либо хворью, или если лошадь лягнёт, как подсказал мне однажды некий весьма мудрый друг. Однако ты завёл речь о крайне важном моменте – что дух не есть жизнь, а жизнь не есть дух. А также, что вместе то и другое – единое целое. Муж – не жена, и жена, ясное дело – не муж, но в совокупности оба они – одно. Я же веду вот к чему: пусть человек из моего примера со смертью жены покинул свой дом навсегда, однако до этого выходил из дому множество раз… ну, скажем, прополоть огород или на рынок, за новыми башмаками. В этих случаях он уходил, намереваясь вернуться.
  
– И дух может уходить точно так же, на время, верно, отец? – пришёл мне на помощь Шкура.