Круговорот и тени

Какое-то время я рассказывал об Ореве, объясняя, что он ручной, на свой манер, худо-бедно владеет речью и нередко улетает куда-то по своим делам. Прежде чем мне удалось лечь, пришлось также рассказать немного о Шёлке и изначальном, настоящем Ореве, прибавив, что тот, на мой взгляд, давным-давно умер.
– На это ты не рассчитывать, мессир, – возразил Азейин. – Моя двоюродная бабка держать попугай старше её, а ей, когда мы идти на шлюпка, быть девяносто один. Про тот попугай часто мать мне рассказывать.
  
Выходит, этот Орев вполне может быть тем самым, принадлежавшим Шёлку? Мысль сия столь интересна, что я даже рад невозможности убедиться, верна она или нет. Как я разочаровался, как расстроился бы, выяснив, что это неправда!
Затем я отправился спать, и сержант с Влюгом – тоже. Могу лишь догадываться, долго ли мне удалось проспать, пока меня не разбудила мягкая ладошка, коснувшаяся лба… видимо, всего-то около часа.
– У нас огонь гаснет, раджан, – заговорила Джали, едва я открыл глаза. – В комнате всё холоднее и холоднее. Нельзя ли мне лечь к тебе, погреться хотя бы минутку? Забираться под одеяло к Шкуре я не осмелилась: он крепко спал, а проснувшись, чего доброго, убил бы меня на месте, ну а штурмовики… сам понимаешь, не лезть же мне в постель к ним! Однако я жутко замёрзла и всерьёз опасаюсь замёрзнуть насмерть. Будь добр, раджан, умоляю… речь ведь о жизни и смерти!
Уступив её просьбам, я пережил нечто экстраординарное ещё до того, как нас перенесло на Зелёный. Стоило ей улечься, я обнял её так, чтобы согревать животом её спину, и словно бы обнял настоящую женщину, несколько стройнее Крапивы, не столь пышную и соблазнительную, как Гиацинт, но, вне всяких сомнений, женщину юную, привлекательную, нежную, чисто вымытую, даже надушенную.
Пробовал припомнить, каково это было – спать рядом с Фавой в холмах, среди заснеженных валунов, прекрасно понимая, что она вовсе не та, кем притворяется, что в действительности я обнимаю рептилию, способную менять облик таким же образом, как мелкие ящерки, водившиеся в гуще бурачника под окном моей спальни и в кустах жимолости вдоль ограды, меняли цвет кожи, что моё положение немногим отличается от положения заклинателя змей, ночующего в канаве с ядовитой змеёй, свернувшейся кольцами на груди, под рубашкой.
Проснувшись, я сел, полный решимости одеться, разбудить Джали и велеть ей идти к себе. Однако стоило мне, зевая, потягиваясь, подняться на ноги, наша комната преобразилась, скажу без преувеличения, в небывалой, невероятной степени. Ставни на окне обернулись округлым проёмом, сквозь который виднелось небо невиданной, божественной синевы. Изрезанные ножами брёвна стен заживили шрамы, сделались кладкой из мягкого серого камня. Джали, поднявшись с кровати, закуталась в одно из одеял, однако отнюдь не преминула продемонстрировать мне вполне человеческое тело – стройное, с безукоризненно белой кожей, тонкой талией и полушариями грудей, увенчанных розовыми сосками, до которых так и хотелось дотронуться, гладить, ласкать их со всей мыслимой нежностью. Её объятиям я не воспротивился – напротив, сам обнял её, хотя в какой-то паре шагов от нас, в тех же кроватях, что и на постоялом дворе, под теми же грубыми одеялами спали Азейин с Влюгом.
Наконец мы разомкнули объятия, и я спросил, где мы.
– На Зелёном. Видишь, как здесь тепло и как влажен воздух? Будь я такой же, какой ты в последний раз меня видел, чувствовала бы себя просто чудесно, но… но сейчас я такова, как есть.
Сделав паузу, она улыбнулась и даже не подумала поправлять одеяло, слегка соскользнувшее с плеч.
– И всё-таки чувствую себя просто чудесно! Тепло, влага… какой восторг!
Тут Азейин, приподняв веки, моргнул, в явном изумлении огляделся вокруг, но затем снова закрыл глаза и уснул.
Я пересёк комнату, подошёл к окну и выглянул наружу, ожидая увидеть джунгли Зелёного, однако внизу, за окном, простирались во все стороны облака, подобных которым я не видывал с тех самых пор, как Саба спустила нас с борта воздушного корабля, – нет, не гнетуще-чёрные грозовые тучи, месяцы кряду нависавшие над нашими головами на Зелёном, но облака, отливающие перламутром, сияющие в лучах солнца; и море, огромнее, чище любых морей, какие когда-либо рассекал киль человеческой лодки; и новый круговорот, куда прекраснее, непокорнее Синего!
Упиваясь сим зрелищем, я высунулся за окно как можно дальше, а после взобрался на серый каменный подоконник, ухватился одной рукой за внутренний край проёма, взглянул вперёд, вниз, огляделся по сторонам.
Находились мы в одной из комнат изящной высокой башни, возведённой в нише, на уступе исполинской тёмно-красной скалы. Поднимавшийся кверху бесконечной стеной цвета запекшейся крови, растрескавшийся, источенный ветрами обрыв терялся в великолепии неба, а справа и слева тянулся вдаль, насколько хватало глаз. Уходившая вниз башня превосходила высотой любые самые высокие здания, какие мне только доводилось видеть в любом из трёх круговоротов. От такой высоты захватывало дух, холодело в желудке, и я, зажмурившись, спустился назад, в комнату, где проснулся рядом с Джали… но всё же успел разглядеть и могучее основание башни, и обрыв под уступом, уходящий в бурное море облаков, отвесный, почерневший от влаги, а кое-где испятнанный кляксами ярчайшей зелени.
– Мне так хотелось снова стать настоящей женщиной, – вполголоса призналась Джали. – Настоящей женщиной – для тебя, для Шкуры, для всякого, кому захочется, чтоб я была той, кто есть… той, кто я такова на самом деле. Оттого и присоединилась к вам… хотя это ты, наверное, понял сразу.
– Да, и должен был прогнать тебя прочь, но в таком случае разбойники прикончили бы нас обоих.
– И ты это предвидел?
Я отрицательно покачал головой.
– Наши тела спят на том убогом постоялом дворе, в дебрях вашего стылого круговорота. Умри я там… Знаешь, я случайно подслушала ваш с сыном разговор о другой женщине вроде меня, той, с которой он видится во сне. Да, её он боится, но меня-то ему бояться незачем.
– Неужто ты хочешь, чтоб я лишил тебя жизни? Так я не могу. Моё тело тоже спит, как и твоё собственное. Ну а если покончить с тобою здесь – сама знаешь, что из этого выйдет. Вспомни дюко Ригольо.
Джали, подойдя к окну, в свою очередь взобралась на подоконник и выпрямилась во весь рост. Поднявшийся ветер всколыхнул, вздул пузырём её одеяло, растрепал тёмно-рыжие волосы.
– Могла бы остаться такой навсегда, прыгнула бы непременно, – проговорила она, устремив взгляд в небо.
– Пока не прыгнула, будь добра, ответь на вопрос. Ты была добрым другом нам с сыном, и мне крайне неловко снова просить тебя об одолжении, однако от любопытства никуда не денешься… и, кроме того, ответ может многое значить.
Джали, сойдя с подоконника, повернулась ко мне.
– Мы побывали и во всевозможных уголках Зелёного, и в Круговороте Красного Солнца, вплоть до того самого места, где некогда стоял дом дюко.
– Да, верно.
Глаза её, ставшие ярко-голубыми, казались просверленными в черепе дырочками, сквозь которые видны небеса за окном, и я невольно задался вопросом, не умеет ли она выбирать цвет глаз по желанию, или, может, они исполнились небесной лазури, напившись самого неба.
– Чаще всего меня заносило туда, где я уже побывал, а улица среди развалин города под названием Несс, определённо, оказалась той самой, на которой давным-давно жил Ригольо. Однако Азейину либо Влюгу вряд ли когда-нибудь доводилось бывать на Зелёном, я эту странную башню на исполинском утёсе вижу впервые в жизни… а ты?
  
Джали без единого слова кивнула, и я спросил, когда она успела здесь побывать.
– В ранней юности. Когда только-только выучилась летать. До того как решила поохотиться на вашем студёном, негостеприимном Синем.
– То есть перед тем как прилететь к нам впервые?
Джали оставила вопрос без ответа.
– Я знать не знала, сумею ли выдержать Перелёт. Рассказов о нём все мы слышали множество. Сколько он требует силы, сколько выносливости… Не хватит сил, окажешься слаб в полёте – ничего не выйдет, рухнешь вниз, на Зелёный. Не хватит выносливости… – Вздохнув, она пожала плечами. – Не хватит выносливости, до Синего доберётся только твой окоченевший труп. Не сомневаюсь, ты много раз видел их: порой они рассекают небо над Синим этакими крохотными, тонкими огненными штрихами. Я лично видела…