Круговорот и тени

– И писаное, говорил, читать можешь.
– Да, случается. Только давненько уже не доводилось.
– А хороши гляделки-то, хороши…
Пальцы незнакомца скользнули по скулам, нащупали уголки рта и кончик подбородка в космах густой бороды.
– Экий циферблатик-то милый, а? Небось девки за тобой, браток, гурьбой бегали? Нравился небось девкам, когда помоложе был?
– Правду сказать, только одной.
  
Постукивание обтянутых кожей бронзовых ножен возобновилось.
– Ага… кому можется, тем не хочется, а кому хочется, уж не можется. Грубый брусок – он, браток, любой топор сточит.
– Ты о тяготах жизни? Да, так и есть.
– Вот и гляделки… ты ж, говоришь, тоже гляделки ищешь?
– Да, глаза для хемы. Есть у меня подруга, хема, служившая со мной, когда я был много моложе, а после ослепшая…
– Прям как старина Свин.
– Да, в точности, вот только она-то – хема. Зовут её майтерой Мрамор, и перед тем, как покинуть Синий, я обещал найти ей новые глаза, если только смогу. А она дала мне с собой один из старых, для образца, только при мне его больше нет.
– Потерял, стал-быть?
– Не совсем. Забрать с собой не сумел. Однако прекрасно помню… вернее, полагаю, будто запомнил, каков он с виду, и очень, очень хотел бы по возможности отыскать пару таких же, исправных, взамен. Понимаешь, майтера была моей наставницей в палестре, учила меня с малолетства… то есть…
– Тр-рёп – нет!
– Не глумись над стариком Свином, Горев. Слышь, браток, ты ж не стал бы для смеху, ради помощи в своих поисках, мне сказки рассказывать, а?
– Разумеется, нет.
– Так и думал. Ты вроде не из таковских. А ещё дружка ищешь, так? Которого Шёлком звать?
– Да, кальда Шёлка. Или патеру Шёлка. Вот его я твёрдо намерен найти и отвезти на Синий. Поклялся, что отвезу, и клятвы нарушать не стану.
– О, вот оно как. А коли тот Шёлк остыл давно?
– То есть умер? Тогда отыщу пару новых глаз для майтеры Мрамор и, если удастся, вернусь домой.
Ответом ему было молчание.
– Свин? Так ведь тебя называть, верно?
– Точно так.
– Скажи, Свин, ты не против, если я ближе к тебе пойду? И если… если порой, на ходу, буду к тебе притрагиваться?
– Ни рожна не видать, да? Ясное дело, притрагивайся скока хошь.
– Да. Да, так и есть. Темнота эта… мрак…
– Мр-рак… любишь!
– Знаю, Орев, знаю. А вот я – нет. В особенности этот. Вот дома – то есть на Синем… Свин, можно я расскажу, как оно там? Разумеется, не с тем, чтоб оскорбить твои чувства… просто, по-моему, мне от этого станет хоть чуточку веселее.
– Синий… он, стал-быть, где-то снаружи?
– Да. Да, так и есть. И там… светит Короткое Солнце. Круглое, золотистое солнце, с течением дня проходящее от края до края неба, а в час затени исчезающее в море. А с ростенью вновь появляющееся из-за гор, взбирающееся в небо, будто человек, карабкающийся на холм из лазоревого стекла. Но прежде чем оно начинает подъём, над круговоротом разносится этакий безмолвный крик…
Добродушный, сердечный смех Свина зарокотал, загремел в темноте, будто дюжина порожних бочек, пущенных кем-то с горки.
– Да, понимаю, глупость сказал, однако ума не приложу, как выразиться иначе. В этот миг весь круговорот, круговорот, называемый среди нас Синим и считающийся нашим, собственным, словно бы приветствует Короткое Солнце буйным радостным воплем… ну вот. Не иначе, опять себя на смех выставил.
Ладонь Свина, вдвое больше его собственной, отыскала его плечо.
– Ничо, браток. Что не шумит, того никто, кроме тя, и не услышит.
Он не ответил ни слова.
– Ну как? Будем товарищами?
– Разумеется. Будем… если ты не против взять в товарищи этакого глупца.
– Скучаешь, стал-быть, по Короткому Солнцу?
– И ещё как! Увидеть бы хоть какой-нибудь свет, хоть огонёк фонаря или свечки – и то на сердце стало бы гораздо, гораздо легче, но солнце… свет дня…
– Эт-точно.
– Должно быть, и ты чувствуешь то же самое. Как я, балда, раньше не сообразил… И если мы встретим кого-нибудь с фонарём, я увижу и свет, и его самого. Да, Свин, даже сейчас, даже в этой ужасной тьме меня не оставляет необычайная благодать! Помолиться мне нужно, Свин! Как жаль, что я не подумал об этом раньше!
Откуда-то издали донёсся волчий вой.
– А эти у вас, в вашем круговороте, есть? – полюбопытствовал Свин.
– Да, разумеется. И обычные волки наподобие местных, и скверволки – о восьми лапах, куда крупней и опаснее. Однако, Свин…
– Чо? Выкладывай всё как есть.
– Когда-то, давным-давно, в том круговороте, на Синем, жили другие люди – и кое-кто из них, может статься, живёт там по сию пору. На глаза нам они показываются нечасто. Многие вообще не видели их ни разу. Называют их у нас Прежним народом, либо Соседями, и детишкам рассказывают, будто существуют они лишь в преданиях, однако я не раз видел их и даже беседовал с ними… но больше, наверное, уже не увижу, поскольку утратил серебристое колечко с белым камешком, оставшееся там же, где и глаз майтеры Мрамор.
– Ого!
– Но как-то раз, в одной из бесед с Соседями, я спросил, как они называли круговорот, наречённый нами Синим, каким именем его нарекли… и мне ответили: «Наш».
– Плакать – нет!
– Прости, Орев…
Попробовав утереть глаза рукавом, он взял шишковатый посох под мышку и полез в карман за носовым платком. Но тут Свин зацепил локтем его ухо, и он, чуть отодвинувшись вбок, вновь начал, подобно Свину, ощупывать посохом дорогу перед собой.
– Вот были у Свина гляделки, – зарокотал его спутник, – так Свин даже не думал ничо искать… не рассказывал он?
– Нет. Расскажи.
Вспомнив окровавленные обрывки носового платка, выброшенные хозяйкой крестьянского дома в мусорный ящик на кухне, он вновь промокнул глаза рукавом.
(«Нет для нас… мм… постоянного места, а? – заговорил Ремора в глубинах памяти. – Ибо нам, смертным, не принадлежит… э-э… ничто вещное. Ничто сущее, э? Что наше – наше лишь временно, временно, а? А после… мм… другой, третий владелец… понимаешь, Бивень? Чувствуешь логику? В конечном… мм… итоге нет у нас ничего, помимо бессмертных богов»).
– Куча девок, жратва да выпивка, – задумчиво пробормотал где-то неподалёку Свин, в отличие от Реморы, совершенно неразличимый в кромешной тьме. – Сроду ничего больше не искал и думал: это вот и есть жизнь…
– Тр-рёп – нет.
– Брось, Горев, Свин спечёт, а ты склюй!
– Говор-рить – нет. Твар-рь – слышать.
– Никак чуешь рядом кого? Слышь, браток, с чего это он?..
Он уже остановился, прислушался, склонив голову набок и перехватив обеими руками шишковатый посох. Казалось, с тех пор, как он воротился в Круговорот Длинного Солнца, повсюду вокруг царил мёртвый штиль, но в эту минуту щеки коснулось дуновение ветра – жаркого, влажного, зловонного.
– По-моему, нас кто-то подслушивает… или старается подслушать, – прошептал он, надеясь, что Свин его слышит.
– О как!
– Тварь… где она, Орев?
– Птичка – видеть, – пробормотал Орев с его плеча.
– Да, понимаю, но где она? Где?
– Птичка – видеть, – повторил Орев. – Пр-рощай, Шёлк.
Висок защекотали перья расправленных Оревом крыльев. Когтистые лапы напружинились, толкнули в плечо, и Орев, громко захлопав крыльями, взмыл ввысь.
– А ворон-то твой прав, браток, – заметил Свин. – Божок тут где-то, Свин чует. Видать, на дороге впереди затаился.
Подбородка коснулось нечто твёрдое. Рука Свина, стиснувшая плечо, казалась огромной, точно отцовская в те времена, когда он был совсем мал, о чём и вспомнил в тот миг с внезапной мучительной остротой.
– Остерегись, браток, тут канава, – хрипло шепнул ему Свин в самое ухо, как только громадная ручища повлекла его в сторону.
  
Канава оказалась сухой, совсем неглубокой, хотя, не предупреждённый заранее, он вполне мог бы споткнуться и упасть. Почувствовав тыльной стороною ладони лёгкое, нежное прикосновение тонкой ветви, он невероятным усилием воли, вопреки сильнейшему желанию без толку таращиться в непроглядную тьму, окружавшую их со спутником, заставил себя сомкнуть веки.