Круговорот и тени

Уходя, он оглянулся на освещённые окна покинутого крестьянского дома… но всего раз.
– Упражнения! Без них никуда! – воскликнул старик куда старше его самого, незваным-непрошеным выскочивший из недр памяти. – Ох уж эти случайные стычки! Руку портят! Технику губят!
Небольшая, не слишком опрятная, его бородка побелела от седины, скакал он весьма рискованно, точно вот-вот упадёт, однако колол и рубил с точностью хирурга, орудующего ланцетом и скальпелем, причём несравненно быстрее.
  
«Не могу я сейчас упражняться, мастер Меченос. Мне этой штуковиной дорогу нащупывать нужно».
Да, именно так старика и звали. Прошептав его имя будто бы про себя, он куда громче, явственнее повторил его в полный голос:
– Меченос… мастер Меченос.
– Шёлк?! Шёлк! – крикнула птица в некотором отдалении.
Скорее всего, в знакомое имя её хриплый крик превратился волею случая либо, что ещё вероятнее, его собственных мыслей.
– Да, – вслух согласился он. – Шёлк. Патера Шёлк. И старый патера Щука… сколько ему было? Очевидно, не меньше восьмидесяти. А также сибиллы – майтера Роза, майтера Мрамор, генералиссима Мята…
Круговорот перевернулся вверх дном, и вокруг неожиданно, в один миг, возникли патера Кетцаль, патера Росомаха, патера Наковальня, и Чистик с Синелью, и Молот, и Мукор, и Улит, и красавица Гиацинт, и многие дюжины прочих. И беготня, и стрельба под началом майтеры Мяты, по-прежнему в чёрном бумазейном облачении сибиллы, с азотом и иглострелом в обширных боковых карманах, где обычно хранился мел…
И Цингибер, потерявшая руку, и отсечённая кисть майтеры Мрамор…
– Просто голова кругом, – признался он вслух.
Человеческий голос, пусть даже собственный, успокаивал, утешал. Голая, сплошь в рытвинах, земля под ногами – по-видимому, дорога, дорога невесть куда…
– Совсем как с той первой книгой, которую Крапива пыталась сшить. Нить порвалась, страницы повыпадали… Теперь-то их нет, нет никого, кроме нас с Крапивой. Да, и майтеры с Мукор там, на скале среди моря, и Мозга, и ещё нескольких. Бывшие однокашники. Братья с сёстрами…
Лытка, Язык и Сало требовали от него помощи, причём очень, очень существенной, а мать стыдила его, уговаривала помочь, когда им с Крапивой буквально нечего было есть. Как он старался забыть, как силился выкинуть эти горькие воспоминания из головы!
– Упражнения! Упражнения прежде всего! – вскричал мастер Меченос посреди Синего зала.
«Как же мне стать добрым фехтовальщиком, сударь? Ведь упражняться-то не с кем».
Старик тут же сунул ему в руку выхваченную из ножен рапиру. Затем старческая, сплошь во вздувшихся жилах (но до сих пор поразительно сильная, крепкая) рука Меченоса толкнула его к ростовому зеркалу.
– Видишь его? С ним и бейся! Как только можешь! Всё, что умеешь, до крохи! Укол! В защиту! Парируй! Гарда, отрок! О гарде не забывай! Как думаешь, выйдет толк?
Ответил-то он «да», однако подумал «нет». Остановившись, он принялся атаковать, рубя лёгким концом шишковатого посоха – справа налево, слева направо, сверху вниз, снизу вверх – и тут же парируя каждый удар.
– Неплохо, неплохо, – пробормотал он. – Куда лучше, чем там, на Зелёном, пусть даже с этой палкой вместо меча.
– Р-резать – нет! – хрипло посоветовали с высоты.
Вздрогнув от неожиданности, он прекратил упражнения, и на плечо его стремительно приземлился некто – крупный, однако довольно лёгкий.
– Птичка… тут!
– Орев? Ты ли это?
– Шёлк… Хор-роший!
– Не может быть! Клянусь всеми четырьмя глазами Пресветлого Паса, жаль, я тебя не вижу!
– Птичка – видеть.
– Знаю, знаю, но мне-то от этого толку мало. Ну, разве что кто-нибудь, затаившись у дороги, ждёт нас в засаде, как заключённые – Чистика. Нет ли впереди кого-либо в этом роде?
– Нет… нет.
– Людей с оружием? Или, скажем, волков?
– Человек – нет. Волк – нет.
Тут ему вспомнилось незнакомое слово, услышанное от мужа хозяйки.
– А как насчёт «боженят», Орев? Их ты где-нибудь рядом не видишь?
Птица, захлопав крыльями, встревоженно щёлкнула клювом.
– Стало быть, видишь. Наверняка. Где они? Близко?
– Близко – нет.
– Будь у меня хоть какая-нибудь надежда вытянуть из тебя вразумительный ответ, непременно спросил бы, кто они таковы и что собой представляют…
– Говор-рить – нет.
– То есть? Не хочешь ли ты сказать, что разговоры о них – к несчастью?
Хриплое карканье.
– Ладно, считаю ответ за «да», и совету твоему непременно последую – по крайней мере, до времени. Скажи, ты вправду Орев? Тот самый Орев, принадлежавший патере Шёлку?
– Птичка… Хор-роший!
– По меньшей мере разговариваешь ты действительно хорошо, совсем как Орев. Не он ли тебя и выучил? Помнится, давным-давно мне рассказывали, что любая из вас, ночных клушиц, разузнав новое слово, учит ему всех остальных.
– Человек… идти.
– Сюда, к нам?
Сощурившись, он устремил взгляд в темноту, но с тем же успехом мог бы вглядываться в бочонок смолы. Тогда он, вспомнив слова мужа хозяйки о пулевом ружье с тремя сбережёнными патронами, оглянулся назад, однако тьма позади оказалась в той же степени непроглядной.
Вздохнув, он вновь развернулся на месте.
– Послушай, Орев, теперь я хотел бы продолжить путь в ту же сторону, куда шёл, пока не обернулся. Скажи, верно ли я выбрал курс?
С этими словами он постучал посохом о землю у собственных ног.
– Хор-рошо! Хор-рошо!
– Нет ли, случайно, впереди ямы? Или, к примеру, дерева, о которое я вот-вот стукнусь лбом?
– Дорога… идти.
– Значит, пойду и я.
Уверенно двинувшись вперёд, он начал рубить и колоть на ходу… но что это? Отчего, каким образом кончик рассекающего воздух посоха по-прежнему постукивает об укатанную землю?
– Эгей! – остановившись, крикнул он.
– Услыхал меня, стал-быть? – отозвались откуда-то спереди.
– Да. Да. Стук твоей палки услышал.
Мерное постукивание впереди возобновилось, однако нового отклика не последовало.
– Орев, ты его видишь? – вполголоса спросил он.
– Птичка – видеть.
– Да-да, вот так. Отвечай тише. Этот человек там один? Больше с ним никого?
– Человек. Большой. Люди – нет.
– Есть при нём пулевое ружьё или ещё что-нибудь в этом роде?
– Видеть – нет.
– Не-е, ничо такого при мне нету, – откликнулся издалека, но на сей раз прозвучав несколько ближе, всё тот же хриплый бас. – И у тя, браток, тоже.
– Да, верно, – подтвердил он.
В темноте негромко звякнул металл.
– Что это? – насторожился он.
– А ухо-то у тя востро.
– Не жалуюсь.
– А с гляделками как дела, браток?
Судя по голосу, незнакомец подошёл ещё ближе.
– Ты о глазах?
– Человек… большой, – пробормотал Орев. – Остер-регись.
– Ха! Не, не боись, не обижу.
Хрипота и резкость приближавшегося голоса наводили на мысли о ещё одной ночной клушице, скачущей вдоль дороги, а басовитость – о её громадном, не меньше человеческого, росте.
– По-моему, я только что слышал нечто, весьма похожее на дребезжанье антабок пулевого ружья.
Во мраке вновь негромко лязгнул металл.
– А счас, браток?
– Да, и сейчас, – подтвердил он. – Что это?
– Дык как у тя с гляделками, браток?
– Ты о зрении? Зрение у меня неплохое… вот разве что для чтения, может быть, слабовато, – добавил он, вспомнив о найденных в собственном кармане очках.
– Для чтения, гришь? Ты, стал-быть, читать умеешь? – Басовитый смешок прозвучал совсем рядом. – Только сквозняк ихний, вишь, нам свечку-то задул!
«Сквозняк» в устах незнакомца отчего-то оказался весьма похожим на «слизняка».
– Насколько я понимаю, ты не из Вирона?
– Не-е… скажем так, ваще ниоткудова.
  
Смешку незнакомца вновь вторил всё тот же негромкий лязг.
– Кажется, на сей раз я узнаю этот звук. Клинок меча в бронзовых ножнах, верно?
– В само яблочко, браток.