Измена. По нотам любви (СИ)

— Кхе, кхе! — слышится сзади.
А мы не заметили, как распахнулась кабинка. Целовались взасос, чуть не выронив торт и коньяк.
Юрка курит в подъезде. Он старше меня на пять лет. Помню, в детстве подобная разница была всё равно, что бездонная пропасть. А сейчас мы почти что равны! Хотя братик на голову выше и значительно шире в плечах.
— Я, конечно, всё понимаю. Но вообще-то у нас тут камеры, — хмыкает он, сплюнув на пол.
  
Юрка очень похож на отца. Только цветом волос пошёл в маму. Я же — наоборот! В маму внешностью, в папу оттенком волос. Это сейчас он седой, а по юности был ещё тот «волосатик».
— Ну, ты дикобраз! — усмехается муж, тянет руку.
Юрка её пожимает, другой рукой трогает бороду. Он отрастил, и бородку и волосы. Стал так похож на актёра. Чарли Ханнэм зовут, я недавно ему присылала взглянуть. Он сказал:
— Я красивше!
Не знаю, чего Наташка с ним развелась? Хотя, нет! Знаю, конечно. Просто сломалась, при первом же кризисе. Юркин бизнес тогда прогорел. Он постеснялся просить денег у родителей, занял у друга. После — разбил свою тачку. Не сильно, но всё же. Вдобавок, ещё и на деньги попал. Ведь чужая машина была ухайдокана знатно! Со сломанной голенью он пролежал в стационаре примерно неделю. Когда вернулся, уже с костылями, домой. То Наташка ему объявила:
— Развод и девичья фамилия.
Якобы не для того она замуж выходила, чтобы разгребать его проблемы. Игоряшке, их сыну, тогда было девять. И парень страдал! Это сейчас он подрос, и с отцом проводит значительно больше времени, чем с истеричной мамашей. А у мамаши уже было двое мужчин после Юрки. Ни с одним не срослось! Потому истерит. Юрка втайне надеется, что бывшая даст ему шанс.
— На кой чёрт тебе эта стерва? — спросила однажды.
А он огрызнулся:
— Наташка не стерва.
И я поняла. Наверное, он ещё любит её? Невзирая на то, что она отвернулась от Юрика в сложный момент его жизни…
— Игоряша пришёл? — уточняю у брата, прижавшись к нему.
Это в детстве мы дрались. Сейчас восполняем пробелы в любви.
Он вздыхает:
— А то! Дядю Артура ждёт. Хочет, чтоб ты научил его играть на гитаре.
— Так я же на струнных не играю, — хмурит брови Артур.
— Ну, ты же умеешь? — напутствует брат, — Вот, научи!
— Гитара — это так сексуально, — я игриво кусаю губу, подмигнув мужу. Тот озадаченно хмурится.
— Ты кроме секса можешь о чём-нибудь думать? Извращенка малолетняя! — хмыкает Юрик.
— А ты не завидуй! — Артур приближается, обнимает за талию правой рукой.
— Это ты мне испортил сестру, — выдвигает брат версию.
Артур пригибается ближе:
— Ещё кто кого испортил.
Он успевает сорвать с моих губ поцелуй, прежде, чем дверь открывается. Мама стоит на пороге. В домашнем костюме и фартуке:
— Вот же они! И чего? Мне еду вам сюда выносить? Или всё же зайдёте?
Мамочка вечно такая, серьёзная. А папа — хохмач! Я в него. Юра в маму. Так природа делила черты. Как Попандопуло в «Свадьба в Малиновке»:
— Это мне, это тебе! Это опять мне, это всегда мне. И так далее…
Мы обнимаемся с мамой, заходим. Юбиляр выбирает в гостиной канал. Он сегодня красивый, нарядный. В рубашке и брюках. Ещё бы! Ему шестьдесят пять.
— Представляете, на мой день рождения и посмотреть-то нечего! Нет бы концерт показали какой? Всё ж таки, праздник! — сокрушается папа. И, отложив в сторону пульт, идёт к нам навстречу.
Я первой бросаюсь в объятия:
— Папочка, с днём рождения! Я тебя очень люблю!
— Я тебя тоже, котёнок, — целует меня прямо в лоб.
Прижимаюсь к отцовской груди, даже слёзы в глазах. Вспоминаю тот день, когда с папой случился инсульт. Семь лет прошло, а я помню, как будто вчера. Мамин встревоженный голос на том конце провода. То, как сама трепетала всем сердцем, пока на такси мчалась в больницу к нему. Артур собирался. Через два дня в Каннах был фестиваль. Он поехал один! Был на связи всё время. Но как же мне тогда не хватало его…
С тех пор мы щадим нашего папочку. Говорим ему только хорошие новости. А плохие обсуждаем совместно, решая, как лучше озвучить.
— Артурчик! Ну, удружил! Это что, для меня? — папа хлопает зятя по плечу, принимая бутыль.
— Это в бар, — пробегавшая мама, хватает её и уносит подальше.
— Вот так! Я давно сам себе не хозяин, — папа грустно вздыхает, — Под колпаком у жены.
— Шит колпак, да не по-колпаковски! — вырывается голос племянника. Тот выходит из кухни. Высокий! В свои четырнадцать ростом с меня.
— Игоряш, ты растёшь не по дням, а по часам! — я тянусь к нему, чтобы обнять.
Так похож на отца. И на маму. Наташку. Всё же, как ни крути, а пацан получился красивый и умный. Значит, всё не напрасно. Уже хорошо.
Мы проходим в гостиную. Стол накрыт. Я, чмокнув мужа, сбегаю на кухню. Оставляю мужчин созерцать многочисленный выбор закусок, глотать слюнки и ждать команду: «К столу!».
На кухне мамуля уже завершает выкладывать дольки румяной картошки на блюдо.
— Ульяш, достань противень! Только прихватку одень, он горячий! — бросает она. Отступает, давая мне доступ к плите.
Открываю духовку, и меня обдаёт ароматным, пропитанным соками жаром. На противне, словно мешочки, лежат голубцы. Папа их, ой как любит! Даже больше котлет.
— Хорошо, что твоя вторая мама не соизволила прийти, а то бы снова плевалась, — вполголоса делится мама. Имея ввиду Иду Карловну. Та ненавидит капусту и всё, что с ней связано! Из мяса ест только говядину. Ибо всё остальное «воняет». Гречиху и макароны она называет «едой для крестьян». Из гарниров ест рис, но только рассыпчатый. И картофель пюре, без комочков.
Угодить ей непросто! И я не пытаюсь. Я просто давно уступила ей кухню. Под эгидой того, что «никто не сумеет приготовить бефстроганов так, как готовит она».
— У княгини Липницкой мигрень, — сообщаю я маме. И мы вместе смеёмся над тем, как она начинает её парадировать. Охи и вздохи почти как у Иды.
Тут входит отец:
— Девочки! Вы нашей смерти хотите? Мы же сейчас все салаты съедим.
— Салаты не есть! — кричит мама.
— Поздно, — в дверях появляется Юрка, — Твой внук изничтожил уже половину.
— Ему можно! — смягчается мама, — У него растущий, молодой организм.
— У меня тоже растущий, — папа гладит животик.
Мы с Юркой смеёмся. Я слышу аккорды гитарной струны. Понимаю, что муж учит Игоря музыке. На душе так тепло и уютно. Хорошо, Иды Карловны нет! Она бы уж точно испортила эту всеобщую радость своим неизменным критическим «фи».
Ребята толкают забавные тосты. Череду поздравлений завершает Артур. Он встаёт, держа рюмку в руке. Возвышаясь над всеми, как памятник. Я любуюсь им. Папа внимает.
— Дорогой наш Аркадий Геннадьевич! Я — ваш должник.
— Это с чего бы? — парирует мама.
Отец уже нацепил на запястье часы от Tissot. Выпил рюмочку и раздобрел.
— Не перебивай, Машь, — кладёт он руку на мамину, и ободряет Артура, — Ну-ну?
— Я — ваш должник, Аркадий Геннадьевич, — повторяет Артур, — Потому, что вы мне подарили её, вашу дочь.
Взгляд его на мгновение обращается ко мне. Я ловлю его, чуть улыбаюсь, краснею.
— Ну, допустим, не он один, — щурится мама.
— Конечно! — Артур поднимает глаза.
— Маш, ну ты можешь помолчать? — раздражается папа, — Вот будет у тебя юбилей, будешь препираться. Сегодня я — тостуемый!
— Ой, — мама вздыхает, вскинув глаза к потолку. Их с папой разница в пять лет кажется пустячной. Особенно, глядя на то, как под маминой строгостью гаснут любые порывы. После болезни она контролирует папу во всём. Беспокоится! Как и мы все.
— Вы — пример для меня. Пример человеческой доброты и неиссякаемой мудрости, — продолжает Артур, — Я бы хотел быть таким в вашем возрасте. Быть таким жизнерадостным, смеяться проблемам в лицо. Воспринимать мир во всех его красках!
  
— Ну, уж тебе ли прибедняться? — смеётся отец, — Ты ещё нас переплюнешь! И переживёшь.
— Пап, — теперь уже я возмущаюсь.