Измена. По нотам любви (СИ)

Аккуратно сложив, оставляю лежать на столе. Прохожусь вдоль по комнате. Вижу ещё одну вещь, один маленький факт. На том столике, рядом с большим, круглым пуфом. Всего лишь какая-то мелочь! Заколка. Точнее, резиночка. Тонкая, тёмная, еле заметная. Только сердечко на ней так сияет, что трудно его пропустить.
Резинку не трогаю. Брезгую. Только сердце стучит, как шальное. А вот и оно, фортепиано! Жаль, говорить не умеет. А мне бы спросить у него, что здесь было, и как он посмел так соврать?
  
Из разбросанных нот, выбираю листочек. Его черновик. Он измазан чернилами так, что и нот половины не видно. Часть из них перечёркнута. Сверху красным написаны новые. Собираю в охапку другие. На одном вижу надпись: «Симфония piano». А ниже ещё пару строк:
«Посвящается Музе. Артур».
Вспоминаю его косоглазую Музу, выходящую прямо из этих дверей. Я не видела как. Но я знаю, что, прежде, чем выпустить, он целовал её в губы. Отчего бы иначе спросил:
— Передумала?
Отчего бы иначе она улыбалась, прежде, чем юркнуть в такси. Улыбалась загадочно, счастливо! Как когда-то умела и я…
Когда Артур появляется, облачённый в пуловер и джинсы, я продолжаю стоять возле нот. Пытаюсь припомнить. Ведь это она? Это её он играл там, на последнем концерте?
— Та самая? — щурюсь.
Он выдыхает:
— Ну, да.
— Ну и кто же она? Твоя муза, — тороплюсь уточнить.
— Как кто? — удивляется, — Ты.
Только взгляд не обманешь. Артур может врать, но вот только глаза у него слишком честные в этот момент. Они даже не шепчут, буквально кричат. Это Бэла! Та самая Бэла.
— Знаешь, — кладу я ноты обратно, к другим, — Я думаю, ты мне соврал.
— Ты о чём? — уточняет.
Стоит, словно бог! Сунув руки в карманы. И смотрит так пристально, так испытующе. Взгляд исподлобья. И чёлка упала на лоб. Он её подсушил, уложил, но она, своенравная, вечно лежит не как надо.
Мне так не вовремя вспомнились строки Ахматовой:
'Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой'.
Пожалуй, я понимаю её. Я бы тоже влюбилась в такого! Я бы тоже, увы, не смогла устоять. И сейчас, еле-еле стою, ощущая ногами опору. А мир вокруг вертится, крутится, сердце колотится так, что охота кричать. Но я тихо, ведь голоса нет, говорю ему вслух:
— Обо всём.
Дальше следует пауза. Долгая, тяжкая. В этой паузе столько сокрыто! Сквозь неё слышу боль у него на душе. И мучительный стыд. И раскаяние.
— Просто скажи мне. Ты спал с ней? — вырывается фраза. В ожидании я закрываю глаза.
Артур шумно дышит. Вдох-выдох. Ещё один. Ну, же! Давай, не томи. Просто да, или нет. Я ведь дура. Поверю! Я ведь верю всему, что ты мне говоришь. Про любовь и про нас. И про то, что я самая лучшая. Я — твоя улыбашка. Твоя ненаглядная пчёлка. Твоя…
— Я так безумно устал тебе врать! — сокрушённо вздыхает Артур. Словно он обвиняет меня в том, что всё это время был вынужден.
— Значит, спал, — подвожу я итог.
Он не берётся меня утешать, приводить хоть какие-то доводы против. Он просто стоит, закрывая ладонью глаза. Словно видеть не хочет.
— Ты просто должна понять. Это другое, Ульян!
— Что? Что это, Артур? Что, другое? — пытаюсь.
Он отнимает ладонь. Только взгляд в напряжении сверлит пространство.
— Это, — бросает, как будто одним этим словом описано всё, — Просто я… Я человек творческий. Мне иногда нужно что-то иное. Пойми! Я тебя люблю! Просто… Ах ты, боже ты мой!
Он опять закрывает глаза, запрокинув лицо, стонет жалобно, низко.
— Люблю, — усмехаюсь, — Как тебе только не стыдно теперь говорить это слово.
— Мне стыдно! — восклицает Артур, — Поверь, очень стыдно! Но я не могу по-другому, Ульян.
— Она одна? Или были другие? — вопрошаю, хотя не хочу знать ответ.
— Какая разница, — резко бросает Липницкий.
«О боже ты мой», — теперь уже я восклицаю в своей голове. Значит, это не первая? Значит, он изменяет давно?
— Как давно это длится? — шепчу я.
— Что длится? — он, словно не слышит.
— Измены, Артур!
Артур прислоняется к стенке:
— Мы встретились после ковида. К слову, это она помогла мне вернуться к работе. Сказала, мне нужно писать.
Он рассуждает об этом так буднично, просто. Словно не жизнь на кону, а всего лишь поход в кинотеатр.
— Четыре года уже? — не могу я поверить.
— Не четыре, а три! — исправляет Артур, — Даже неполных три, только два с половиной.
— Это, конечно, всё резко меняет, — соглашаюсь презрительно.
— Уль! Ну, остынь! Я серьёзно. Она и ты — это разные вещи. Ты для меня — целый мир, без тебя я никто, — он подходит на пару шагов, замирает, увидев мой взгляд.
— Не трогай меня, я прошу, — я качаю головой.
— Уль, умоляю, не делай поспешные выводы! Ты же помнишь, каким я был после ковида? Я просто утратил себя! Я хотел утопиться, повеситься, я разучился играть. У меня в голове было пусто. А тут появилась она. Попросила её научить. Умоляла буквально! Сказала, ей нужно всего пару уроков. Я дал. А потом…
— А потом она дала тебе в качестве платы за эти уроки, — продолжаю я мысль.
— Фу, как пошло! — взрывается он.
— Ты серьёзно? Ты меня обвиняешь в пошлости? — поднимаю глаза к потолку, — Артур, ты вообще понимаешь, что сделал? Ты мне изменил! Ты спал с другой женщиной здесь! А мне пел, что даёшь тут уроки.
— Я даю! Я учу! — возражает он.
— Только кого? И чему⁈ — напираю в ответ.
— Я всегда разделял! Не хотел тебя ранить. Ведь я же всегда знал, какая ты, — приглушает свой голос Артур.
— И какая же я? — уточняю сквозь слёзы.
«Эмпатичная», — вдруг вспоминается слово, которым меня наградил Куликов.
— Ты особенная, Ульян, — произносит Артур, — Таких как ты, больше нет. Ты мой лучик, моя улыбашка. Ты же всё для меня! А она — это просто потребность. Как желание съесть шаурму по дороге домой. Как привычка курить! Ты себе обещаешь, что бросишь. Но снова тянешься за сигаретой. Это… Сильнее меня.
Он говорит, а в глазах его боль. И блестят они как-то болезненно.
— Как хорошо, — отвечаю.
— Что? — осекается он.
Я усмехаюсь:
— Что я не успела ещё забеременеть.
— Ульян, — стонет он.
Я решительным шагом иду в направлении двери. Так хочу, чтобы он подбежал и не дал мне уйти! Даже шаг замедляю в процессе. Только Липницкий, увы, не бежит. Он стоит посреди своей комнаты, на фоне гардин. Стоит, понурив голову, пальцами мнёт переносицу. Думает, как поступить? Я облегчаю ему этот выбор:
— На развод я подам сама, чтобы избавить тебя от волнений.
Вот теперь ухожу, аккуратно прикрыв за собой его дверь. И стучу по ступеням набойками новых осенних сапожек.
  
Глава 19
 
Дождь всё же пошёл. Нет, полился! Но мне всё равно. Я бреду меж домов. Поначалу отчетливо слыша его громкий зов сквозь темнеющий город.
— Ульяна! — кричит позади.
И я жду, что догонит. Вопьётся ладонями в плечи! Не даст мне уйти…
Только дождь шелестит, капли льются по лбу. Я оставила там свою шляпку. Свой клош. И теперь мои волосы мокрые. Капли сочатся за шиворот, шарф весь промок. Я вообще вся промокла. И пусть! Так не видно, что плачу. И слёзы сливаются с каплями с неба. А прохожие мимо бегут под зонтами, спешат.
Один из мужчин, с большим чёрным зонтом, настигает меня, тормошит:
— С вами всё хорошо?
— Что? — поднимаю глаза.
Он держит зонт надо мною:
— Вас проводить?
— Нет, не надо, — я мягким жестом его отвергаю и продолжаю идти. Но куда?
В тот момент, когда насквозь промокло не только пальто, но и свитер под ним. Я, удивлённая, вижу подъезд отдалённо знакомого дома. И с чего бы судьба привела меня именно к этому дому? Просто я машинально пришла.
  
Просто здесь живёт Тисман. Он знает! Просто из всех моих близких, друзей и знакомых, о том, что Артур изменял, знает он.