Измена. По нотам любви (СИ)
— Ты только молчи, хорошо, — объясняю ему, — И не шатайся!
— Улещка, — лезет Артур под пальто, — Ты моя сладкая девощка!
Водитель косит на нас в зеркало заднего вида.
— Липницкий, уймись! — я толкаю его на сидение.
— Помочь? — уточняет водитель, когда прибываем на Чернышевского.
— Да нет, я сама, — наблюдаю, как Буся вылазит, оставив свой клетчатый шарф на сидении.
Я со вздохом беру его, надеваю себе на шею. Тороплюсь расплатиться с водителем.
— Артур, стой! — кричу мужу вслед. Тот уже вознамерился жать домофон.
Первые два этажа мы минуем с трудом. Артур то и дело сжимает меня, норовит «овладеть». Он так и грозит:
— Овладею тобой, женщина! Прямо тут овладею!
Меня разбирает смех. Я уже и забыла, какой он смешной, когда выпьет. Тестостерон из него так и прёт! Правда, стоит его дотащить до постели, как он рухнет в неё мёртвым грузом и уснёт в тот же миг. Уж скорее бы.
Ида Карловна спит. Я надеюсь! Мы входим. Артур, прислонённый к стене. Я на корточках, пытаюсь расшнуровать ему туфли.
— Артур, стой спокойно! — шикаю на него.
Кое-как раздев мужа, я призываю молчать и тащу его вверх по лестнице. Туда Ида Карловна вряд ли заглянет. Но каких же трудов мне стоит его дотащить.
«Кто придумал такие ступени», — недовольство растёт, когда Артур виснет на мне, потерявшись в пространстве.
— Ещё чуть-чуть, ну, пожалуйста, милый, давай, — ободряю его.
Когда достигаем вершины, то оба едва ли не падаем на пол. Артур тут же тянет меня за собой:
— Моя сладкая девощка, Улещка! Иди ко мне!
— Ты ж грёбаный гений! — толкаю его, — Помолчи!
Решаю не мучиться и не раздевать до трусов. Пускай спит так. Максимум, что удаётся — уговорить Артура лечь на кровать. Да и то, лишь под предлогом, что я лягу с ним! Но, стоит ему коснуться подушки, как слышится храп.
«Наконец-то», — вздыхаю. И выбравшись из-под руки, принимаюсь снимать с себя чёрное платье. Одевшись в пижаму, в момент ощущаю такую волну облегчения. Но спать не охота! Мне нужно немного остыть, успокоиться, выдохнуть. Всё позади! Этот вечер прошёл. Мы дома. Мы вместе. А всё остальное неважно.
Внизу Ида Карловна, словно призрак в своём халате. Первое время пугалась, увидев её. А теперь говорю в темноту:
— Ида Карловна, вы?
— Как он? — тревожно роняет она.
— Хорошо, — говорю, — Просто очень устал.
Слышится вздох облегчения.
— Бедный мой мальчик, — сочувственно делится Ида. Уходит. Оставив меня созерцать свою тень.
Я решаю пойти в мастерскую. Чуть-чуть поработать. Кюветы помыть. Это всегда успокаивало меня! Только сегодня до мытья кюветов, увы, не доходит. Лишь только зайдя, вспоминаю о плёнке. Кусочки которой лежат на столе. Я проявила лишь часть фотографий. И, в намерении выведать всё, приникаю к устройству.
Увеличитель даёт рассмотреть каждый кадр. Удивляюсь тому, что на них только город! Какие-то здания, улицы. Словно именно это и было первичной задачей фотографа — запечатлеть монотонные будни, с их траффиком, силуэты спешащих людей. Как будто снимавший случайно наткнулся на двух незнакомцев.
Я снова смотрю на них. Вот он, Артур! Обнимает за талию девушку, и сажает в такси. Ну, и что тут такого? Скорее всего, так и есть. И он обучал её музыке! И в том, что она посетила концерт, тоже нет ничего. Я бы тоже пришла в галерею, где мой педагог выставляется сам. Только вот… мой педагог был седым и почтенным. А мой Артур… Глупости! Нет. Я гоню от себя эту мысль. Нужно пойти и лечь спать. Завтра спрошу у него напрямую.
Глава 11
С утра мы с Артуром болеем. Он — по известной причине. А я — по причине критических дней. Моцарт, устав от влияния Иды, переполз к нам наверх. Артюша уже, под шумок, выпил свой «Алкозельцер», который я с вечера положила на тумбочке возле кровати. Теперь у него отлегло, и он суетится вокруг нашего лежбища, желая хоть как-то загладить вину:
— Я вчера сильно пьяный был, да? Ты прости меня, Усь, — ложится он на бок, кладёт свою руку ко мне на живот.
Там грелка, которую он прижимает ладонью. Мне становится слишком тепло.
— Перестань, — я толкаю Артура, поджимаю колени.
— Болит? — он болезненно кривится. Словно у него самого низ живота разрывает от спазмов. У меня так всегда! Очень больно. Читала, что роды больнее раз в десять. Не знаю, смогу ли я выдержать.
— Да, — говорю.
Артур тянет руку к лицу, поддев, убирает мне за ухо прядь непослушных волос:
— Ульяш, ну прости меня, ладно? Скажи мне, я сильно позорился?
— Ужасно! — ворчу.
— А что я делал такого? — хмурит брови Артур.
Я тяжко вздыхаю:
— Увидишь в Ютубе.
— Что? — поднимается, — Нет! Не до такой же степени? Я… — он трёт лоб, — Я помню, что в ресторане я вроде ничего такого не делал.
— До какого момента ты помнишь? — говорю, вскинув брови.
Артур напряжённо кусает губу:
— Помню, как с мэром общались. Потом с Витей художником долго болтали о чём-то.
— Это всё было до, — прерываю поток воспоминаний.
— До… чего? — уточняет Артур.
Я решаю: как сильно его наказать? Вспоминаю тот снимок! Букет белых каллов, которые он так трепетно взял из рук девушки с фото. Хочу опрокинуть ему на голову ушат холодной воды.
Отвечаю:
— До погрома, который устроил.
— Я⁈ — вылупляет глаза.
— Ну, вы с Витей художником, — я усмехаюсь. Раз начала, так иди до конца!
Артур выглядит жалко. Глаза до сих пор не вернулись в орбиту. Рот открыт. А пальцы лихорадочно трут наводнённый морщинками лоб.
«Н-да, дорогой. Мы с тобой не в ладах с алкоголем. У тебя вырубается память. У меня вырубается всё», — думаю я про себя.
Вспоминаю его, еле стоящим на ногах. В таком виде трудно набедокурить. Разве что мысленно.
— И… что мы наделали? — трёт он виски. Мне становится чуточку жалко его. Но образ той девушки в платье, застёгнутом наглухо, так и стоит перед мысленным взором.
— Ничего особенного. Витрину разбили, перевернули пару столов, облили шампанским гостей. Но вообще было весело!
Артур погружает пальцы в копну взбаламученных тёмных волос:
— Нет, я не помню, Ульян. Я не мог!
— Так ты и не смог бы. То был не ты, — отвечаю.
— Нет, — он причитает мучительно, качается, как бычок, что идёт по доске.
— Не бойся, филармония взяла все расходы на себя. Вычтут из твоего гонорара. Но вот репутация, — я тяжко вздыхаю.
— Ульян, — чуть не плачет Артур, — Ульян, что же делать?
— Хорошо, твоя мама не смотрит Ютуб. Хотя… Думаю, ей донесут последние сплетни, — привожу приговор в исполнение.
Это — последняя капелька! Артурчик хватает смартфон и бежит с ним в туалет. Наверняка, звонить Вите — художнику? Спрашивать, помнит ли тот, что было вчера.
«А вот незадача», — издевательски думаю я. Витя вчера тоже сильно напился. Но жены у него с собой не было! Так что бедняга уснул на веранде. Очевидно, замёрз! Говорят, у него дела идут так себе. Очередной творческий кризис. Уж мне ли не знать, каково? Мой вон, и то еле вышел…
Выходит Артур из туалета рассеянным, хмурым, поникшим.
— И что? — уточняю, уложив грелку на слой простыни.
— Витя сказал, он не помнит, — отвечает Артурчик. Садится на край постели. Спина согнута, локти вразлёт. Мне становится жалко его!
Подползаю:
— Я тебя обманула. Завтра можешь меня наказать, — говорю, а после, прикинув в уме, поправляюсь, — А лучше во вторник. Завтра ещё будет лить!
— В смысле? — глядит на меня сверху вниз. Я лежу на постели ничком. Повернувшись, смотрю на него.
— У тебя снизу такие ноздри большие кажутся, — тянусь к его носу.
— Ульян! — ловит руку, — Как обманула?
— Ну, так! Чтобы ты меньше пил, — говорю я с обидой, — И цветы не принимал у всяких там баб на концертах.
— У каких ещё баб? Ты чего? — отвечает с обидой.
— У таких! — говорю, — Кто дарил тебе каллы?
Артур хмурит брови: