"Фантастика 2026-127". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)

— А ремни зачем тебе? — тихо спросил Шеймус.
— Увидишь, — сказал я.
Когда колонна пленных, поддерживая форменные брюки руками, поплелась по дороге на восток, Шеймус долго смотрел им вслед и посмеивался.
Отпустил я их не из жалости и человеколюбия, а исходя из банальной математики. Пленных надо кормить и охранять, а мы пока не можем позволить себе ни того, ни другого. Да и другие гарнизоны будут сдаваться куда охотнее, если будут знать, что ИРА не убивает сдавшихся.
  
И другие гарнизоны сдавались. По всему острову, один за другим. Нет, были и те, кто дрался до конца, кого приходилось выкуривать огнём, но постепенно на острове становилось всё меньше британцев, и были уже целые графства, в которых де факто установилась власть Республики.
И всем этим заправлял я.
Юридически я всё ещё оставался никем, одним из бойцов Ирландских добровольцев. Даже не офицером. Даже не капралом. Главнокомандующим по-прежнему считался Патрик Пирс, я даже и не думал претендовать на это звание, Боже упаси. Но как-то так вышло, что все разрозненные отряды, дравшиеся сами по себе, начали оглядываться именно на меня.
Сначала обращались за советом, за помощью. Потом запрашивали приказов. И вся Ирландская республиканская армия начала меня слушаться, даже не поняв, как это произошло.
И если Пирс был сердцем нашей армии, я — её мозгом, то Коллинз стал нашими глазами и ушами. Каждый день к нам стекались донесения от его агентов, посыльные на велосипедах крутили педали по всему острову, и информации было столько, что наши противники ужаснулись бы, узнав о масштабах нашей осведомлённости. Мы знали, где какой британский патруль пойдёт, у какого офицера какие привычки, кто из местных всё ещё помогает англичанам и продаёт им сведения. Через таких закидывали отборнейшую дезу, превратив предателей в ещё одно наше оружие.
Каждое утро Мик вываливал мне на стол целую пачку донесений. Клочки бумаги, записки на салфетках, пересказы базарных сплетен, перехваченные телеграммы. И из этой мозаики мы собирали общую картину. Вот здесь британцы отошли и ослабили соседний участок, значит, туда мы отправим колонну, вот эту железную дорогу они чинят с упорством обречённого, значит, для них она важна и надо подорвать её ещё в десяти местах.
Я водил карандашом по карте, отдавал приказы, устно, без каких-либо документальных подтверждений, и за сотни миль от нас незнакомые мне люди без разговоров шли в бой. По одному только моему слову. Привыкнуть к этому было трудновато, раньше мне доводилось управлять людьми, но не тысячами и не десятками тысяч. И что удивительно, у меня получалось.
Как только стало известно, что генерал Максвелл застрелился, а Лондон ищет, как снова выйти на лидеров восстания ради переговоров о мире, мы наконец решили сделать то, чего не делали с момента бегства из Дублина. Собрать Военный совет.
Местом встречи стал городок Талламор, с его знаменитыми росами. Впервые за долгое время я увидел всех членов совета разом, и выглядело это одновременно торжественно и печально.
Патрик Пирс, небритый и осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, выглядел как пророк, увидевший лично, как сбывается его пророчество. Том Кларк постарел лет на десять, но злость и ненависть словно придавали ему сил, и он держался гордо и уверенно. Джеймс Коннолли, с костылём в руке, Макдона, заматеревший и возмужавший. Оуэн Макнил, который не верил в наш успех, а теперь сама жизнь переубедила его.
Дожили до этого момента, правда, не все. Макдермотт пропал без вести во время отхода из Дублина, Кент погиб вместе со всей своей ротой, чтобы дать нам шанс уйти. Планкетт умер от болезни, не перенеся тяжёлых условий партизанской жизни, но зато умер свободным, зная, что его мечта исполнится.
Встретились, обнялись, расположились в ратуше Талламора, над которой теперь развевался ирландский триколор.
Начали с хорошего. Я доложил о том, что сообщил Канарис, о признании нашей независимости, об успешных операциях. О том, что британцев нужно лишь немного дожать, и всё посыпется. Остальные слушали и улыбались. После сотен лет сплошных поражений, после нескольких попыток сбросить английское ярмо мы наконец побеждали.
Остальные тоже доложили по очереди о собственных успехах. Я знал обо всём этом из донесений Коллинза, но сухие донесения никогда не сравнятся с живым рассказом участника событий.
Когда Макдона рассказывал, как его отряд заставил сложить оружие втрое превосходящие силы англичан, Кларк вдруг отвернулся к окну, и я заметил, как блеснула влага на его глазах. Он молчал, но я понял всё без слов. Дело, на которое он положил всю жизнь, наконец перестало быть безнадёжным. Я смотрел на него и думал, впервые за долгое время, что всё это кровопролитие и грязь, пожалуй, были не зря.
Вот только когда мы дошли до вопроса о том, какой будет свободная Ирландия, идиллия закончилась.
— Республика должна стать государством рабочих и крестьян, — твёрдо сказал Коннолли. — Иначе всё это было зря. Мы что, льём свою кровь ради того, что бы вместо короля нами правил ирландский буржуй? Земля должна принадлежать тем, кто её пашет. Заводы — тем, кто на них работает. Советы как основа власти. Иное… Неприемлемо, и каждый солдат Гражданской армии считает точно так же.
— Прежде всего, Ирландия должна стать Ирландией, — Пирс взбодрился и подобрался, вступая на знакомую территорию политических дебатов. — Свободной в вере и языке. А вы хотите расколоть народ и внести смуту накануне самого светлого мгновения в истории страны.
— Свобода невозможна под гнетом помещиков и капиталистов, — набычился Коннолли. — Я не хочу, чтобы бедняк, проливший кровь за Республику, после победы остался таким же бедняком.
— А я не хочу, чтобы вы начали отнимать и делить во имя вашей свободы, — в тон ему ответил Пирс.
Воздух между ними заискрил, сгустился, как перед грозой. Самое страшное, что я понимал, что оба из них правы по-своему. И оба готовы с оружием в руках стоять за свою правоту.
Они сцепились всерьёз, старый социалист и молодой поэт, прямо как в старые добрые времена, когда революция казалась только несбыточной мечтой. Кларк хмурился, Макдона пытался сказать что-то примирительное, но его никто не слушал. Я смотрел на это и видел, ясно как день, как вчерашние союзники начинают стрелять друг в друга. Тень будущей гражданской войны виднелась теперь особенно чётко.
— Тихо! — рявкнул я и ударил ладонью по столу.
Спор прекратился, повисла звенящая тишина.
— Джентльмены, — сказал я. — Вы правы оба. И неправы в одном. Прежде, чем решать, какой будет Республика, эту самую Республику нужно освободить. Напомню вам, идёт война, противник по-прежнему силён, коварен и опасен. Уверен, вам сейчас рукоплескал бы весь Лондон, увидь они эту сцену.
Оба нахмурились, пристыженные.
— Разделять и властвовать Британия умеет лучше всего, как и загребать жар чужими руками, — продолжил я. — И вы сами сейчас пытаетесь подкинуть им козырей. Вы хотите решить за весь народ, как ему жить дальше, сидя вшестером в Талламоре. Что-то я не припомню, чтобы народ Ирландии доверил вам это право. Он доверил вам сражаться, вести людей в бой.
— И что вы предлагаете, О’Хара? Забыть о борьбе за наши права? Вы сами из рабочих, Майкл, — фыркнул Коннолли.
— Что я предлагаю? Известно что. Отложить этот спор до конца войны. Полностью отложить. А когда последний англичанин сядет на пароход до Ливерпуля, провести всеобщие выборы. Честные, — сказал я, хоть и не верил в саму возможность проведения честных выборов. — Пусть каждый выскажет своё мнение по будущему устройству страны. Вот это и будет свобода. А решать вшестером, зелёный флаг будет реять над островом, или красный, это такая же тирания, как и власть британской короны.
  
Стало тихо. Настолько, что до нас донеслись отзвуки песни снаружи, кто-то пел «Боже, храни Ирландию». Немного невпопад, немного пьяным голосом, но мы послушали. Кларк кивнул, за ним — Макдона. Коннолли хищно усмехнулся.