"Фантастика 2026-127". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)

Каждый вечер ко мне приходили Пирс, Макдона и Коннолли, не для доклада, а для консультации, и я каждый вечер заранее знал, что они скажут. Читал по лицам. На первый день они явились с каменными лицами, ещё днём, не вечером, англичане предложили автономию в составе империи и амнистию всем, кроме главарей. Делегация встала и вышла, не говоря ни слова, даже не дослушав предложение лорда Сесила.
  
Второй день — Лондон милостиво предложил статус доминиона по канадскому образцу, но с военными базами на территории и присягой королю. Пирс рассмеялся англичанам в лицо. Диллон потом догнал их в коридоре и долго пытался уболтать в частном порядке, лестью и уговорами, но на это никто не купился.
На пятый день переговоров на стол наконец лёг один из наших козырей — германский проект. Лорд Сесил долго вчитывался в каждую строчку, потел и хмурился, а потом попросил перерыв для консультаций с правительством.
— Он телеграфировал в Лондон, — сказал мне Коллинз, люди которого сидели на телеграфе в Мейнуте. — Шифром, очень длинно.
— Правильно. Он растерялся, — ухмыльнулся я.
Седьмой день принёс нам первую победу — британцы согласились на независимость. На восьмой день камнем преткновения стал Ольстер и его статус, и Джон Диллон бегал туда-сюда между сторонами, уговаривая не губить выстраданный мир «из-за каких-то несчастных девяти графств». Он даже пытался выйти на меня, просил устроить встречу с О’Харой, догадываясь, кто дирижирует из-за кулис, но я был непреклонен. Никаких встреч, даже с ним.
Однако личную встречу с Пирсом он всё-таки сумел выцыганить, и битый час убеждал его, что Ольстер всё равно не удержать, и что юнионисты зальют север кровью, что лучше согласиться на синицу в руках, на особый статус Ольстера, в котором большинство — протестанты и англичане. Пирс ловко парировал все эти доводы тем, что после мира будут выборы, на которых будет учтён голос каждого взрослого гражданина, даже если он протестант и англичанин, и в правительстве Республики они непременно будут представлены. Я слушал всё это из-за тонкой перегородки и усмехался себе под нос. Парировать Диллону было нечем. Ольстер был их последней картой, и карта оказалась бита.
Примерно то же самое наша делегация озвучила лорду Сесилу, и к вечеру десятого дня он, постаревший за эти дни на несколько лет, продиктовал в протокол формулу, ради которой семь сотен лет проливали кровь борцы за свободу: правительство Его Величества признаёт независимость и суверенитет Ирландской Республики в границах всего острова, при условии вечного нейтралитета и невозможности размещения на нём вооружённых сил третьих стран. Прекращение огня с полуночи, вывод войск и окончательный договор — после мирной конференции.
Протокол принесли мне все трое сразу, ночью, и мы перечитывали его по очереди, вслух, как дети перечитывают письмо от Деда Мороза. Пирс был бледный и возбуждённый, Макдона глупо улыбался, Коннолли хмурился в усы, чтобы скрыть довольную улыбку.
— Однако, это ещё не договор, — сказал я, возвращая протокол Патрику. — Это только его обещание, стоящее не больше бумаги, на которой написано. Впереди конференция, и эти пройдохи будут пытаться всеми силами нас обмануть. Как раз на конференции.
— Пусть только попробуют, — проворчал Коннолли, стукнув тростью о паркет.
— В любом случае, это будет не сегодня, — улыбнулся Пирс и вытянул часы из пиджака. — Десять минут первого, джентльмены. Прекращение огня уже в силе.
Я подошёл к окну, за которым висела светлая ирландская ночь, непривычно тихая. А потом тишина вдруг взорвалась боем церковного колокола, одного, другого, на улицу стали выходить люди, кричать, обниматься, петь песни, плакать от радости, стрелять в воздух и праздновать победу. Шеймус внизу на радостях обнимался с часовым и рыдал в голос, нисколько этого не стесняясь. У меня у самого в зобу дыханье спёрло, и я отвернулся.
— Это победа, Майкл, — надтреснутым голосом произнёс Коннолли.
— Да, — ответил я. — Это победа.
  
Глава 25
 
Дублин после английской оккупации походил только на тень себя прежнего. Кругом развалины, остатки баррикад, выбитые стёкла, кучи мусора на улицах, люди, ютящиеся на руинах. Но жизнь продолжалась, и над уцелевшими крышами курился печной дым, лоточники торговали на улицах, мальчишки продавали газеты, тут и там вырастали строительные леса. Город упрямо возвращался к жизни.
По условиям подписанного протокола в Дублине теперь сосуществовали две армии, ИРА в западных предместьях и северных кварталах, британская армия заняла порт и казармы. Центр стал серой зоной, и эту ничейную полосу патрулировали смешанные дозоры — наши парни бок о бок с британцами, старательно не глядя друг на друга. Даже удивительно, ещё вчера эти парни сидели друг напротив друга в окопах, а теперь вместе разнимают пьяные драки.
Первым делом я прошёлся по местам боевой славы, постоял на набережной, где на старые опоры моста положили деревянный шаткий настил вместо взорванного и где мальчишки теперь удили рыбу. Заглянул к миссис Даффи, у которой снимал комнату, дом уцелел, только стёкла были новые. Хозяйка, увидев меня, взвизгнула так, словно увидала покойника, перекрестилась и потащила пить чай, торопливо рассказывая о своих невероятных злоключениях. Как в городе кончился хлеб и как английские солдаты искали кого-то у неё в комнатах, а она огрела одного из них сковородой. Я пил чай, кивал и думал, что миссис Даффи молодец. Что выжила и не утратила бодрости духа.
Перемирие держалось, бить сковородой больше никого не требовалось. Но держалось оно на самой тонкой ниточке, висело на волоске.
Кто-то очень не хотел этой конференции. Сперва в Корке обстреляли британский патруль, неизвестные люди в штатском, без убитых обошлось только чудом. Наши командиры клялись, что все их люди до единого не покидали расположения. Потом в Дублине загорелись склады с армейским барахлом, подготовленным к вывозу, и все английские газеты немедленно обвинили нас. Потом по Дублину и окрестным городкам прокатилась волна дерзких ограблений. Молодые люди в плащах и с трёхцветными повязками на рукавах чистили банки и ювелирные лавки, выкрикивая республиканские лозунги. Громко и напоказ.
— Казённый почерк, — заявил Коллинз, бросая мне на стол несколько газет с новостями об ограблениях на первой полосе. — Настоящие жулики так не работают, они работают тихо. А эти стараются ради заголовков.
— Армейские? — предположил я.
— Вряд ли. Военная разведка, я полагаю. Для них мир что кость в горле. Да и вообще, хватает тех, чья карьера кончится вместе с войной. Вот и стараются, — сказал он.
И они старались. Каждый такой эпизод ложился на стол его высокоблагородию лорду Сесилу, вот, мол, полюбуйтесь, с кем вы собрались заключать договор. Раз за разом нам приходилось оправдываться, и это резко снижало любые наши шансы. Тот, кто оправдывается, изначально выглядит неправым, и договариваться с ним не о чем.
Поэтому мы начали ловить.
Парни Коллинза, наша доморощенная контрразведка, впахивали как проклятые. Через неделю взяли троих «грабителей» с поличным, и это оказались бывшие полицейские из Королевской ирландской полиции, а у одного из них нашлись и деньги в упаковке, в какой возили жалованье армейским частям. Спускать на тормозах эту историю мы не стали, наоборот, созвали газетчиков со всего Дублина, и наших, и иностранных, и даже тех, кто работал на британские новости. Скандал получился что надо, а американские газеты как следует прожарили английскую власть, соревнуясь в острословии на первых полосах. Провокации с ограблениями как ножом отрезало.
  
Вот только провокациями они не ограничились. Ударили исподтишка, и не по договору, а по тем, чьи подписи должны под ним стоять.
За четыре дня до начала конференции, после воскресной мессы, на ступенях собора. Патрик Пирс вышел на крыльцо, без охраны, приветствуя народ, в церковь он предпочитал ходить один, чтобы мордовороты с маузерами не маячили рядом и не пугали народ. Зря, лучше бы пугали. Нервный молодой человек в потёртом пиджаке шагнул вперёд, вытащил из кармана револьвер и выстрелил почти в упор, крикнув напоследок что-то про предательство Республики.