Коммодор (ЛП)
Это был растянутый, раскинувшийся на значительной площади город, в котором большинство домов стояли на большом расстоянии друг от друга, окруженные своими собственными оградами, часто с пальмами, высоко поднимающимися над стенами. По пути им встретилось мало людей, и Квадратный Джон, видя, что Стивен расположен к разговору, продолжил:
– А еще в детстве я был знаком с другим натуралистом, сэр, мистером Афцелиусом [127], шведом, и он тоже говорил на правильном английском, как в Лондоне. Он был ботаником. Но книгу тоже не написал, хотя провел здесь немало лет.
– Никакой книги, увы?
– Нет, сэр. Когда в девяносто четвертом году французы захватили город, они сожгли его дом вместе с остальными, а также все его бумаги и образцы. Это так ему разбило сердце, что он так и не написал свою книгу.
Они оба покачали головами и некоторое время шли молча, пока не добрались до рынка. А тут, завернув за угол, они попали в другой мир – многолюдный, оживленный, шумный, веселый, пестрый; прилавки с фруктами и овощами всех видов, сверкающими в лучах восходящего солнца: бананы, плантаны, папайя, гуава, апельсины, лаймы, дыни, ананасы, голубиный горох, абельмош, сахарный горошек, сулейник, кокосовые орехи; плетеные корзинки, полные риса, кукурузы, проса, малегеты, а также ямса, маниоки и сахарного тростника. Рыбы тоже было в изобилии: тарпон, ставрида, кефаль, окунь, сериола, треска, морской лещ (довольно грубоватый, по словам его проводника, но сытный) и, конечно, огромное количество устриц. Вокруг прогуливались степенные арабы, закутанные в белое, и несколько человек в красных мундирах из форта, а в большинстве лавок были собаки или кошки; но в целом остальной мир был черным. Однако можно было увидеть разные степени черноты – от блестящего черного дерева, характерного для кру, до молочно-шоколадного.
– Вот занди из Велле, это в Конго … – сказал Квадратный Джон, незаметно кивая на одну покупательницу, которая на местном варианте английского торговалась за морского леща, который, по ее словам, весил меньше четырех килограмм:
– Да в нем совсем нечего есть, одни кости, – восклицала она.
– … а там несколько йоруба. Агбосоми всегда можно узнать по их татуировкам: они говорят на ю, так же, как и аттакпами. Видите, у этих на щеках надрезы племени кондо: совсем как у гребо. А это кпвеси разговаривает с махи из Дагомеи [128], – Он указал на многих других и сказал: – Здесь живут представители всех народов, которых когда-либо продавали на побережье, и даже из Мозамбика, а также, сэр, несколько чернокожих из Новой Шотландии. Но вы, сэр, все знаете про Новую Шотландию.
– Нет, не знаю, – сказал Стивен.
– Ну, сэр, в Америке были рабы, которые сражались на стороне короля; и когда армия короля потерпела поражение, их перевезли в Новую Шотландию, а затем, примерно через двадцать лет, тех, кто еще был жив после всего этого снега и мороза, привезли сюда. Некоторые в тех краях даже выучили гэльский.
– Да пребудет с ними Бог, – сказал Стивен. – А теперь я хотел бы поговорить с мистером Хумузиосом, пожалуйста.
– Да, сэр, сию минуту, – ответил кру. – Его место вон там, в дальнем углу, под навесом, или тентом, как его еще называют.
Мистер Хумузиос был греком из какой-то далекой африканской диаспоры; он сидел под навесом за столом, уставленным блюдцами с самыми разнообразными деньгами, от мелких медных монет до португальских джо стоимостью четыре фунта за штуку, а также изящными весами и счетами. Слева от него сидел маленький чернокожий мальчик, а справа – лысый пес, такой огромный, что вполне мог принадлежать к другой расе; собака ни на кого не обращала внимания – кроме тех, кто пытался дотронуться до стола.
– Месье Хумузиос, – сказал Стивен по-французски, как было давно условлено. – Добрый день. У меня есть для вас переводной вексель.
Хумузиос мягко посмотрел на него поверх очков и, отвечая на странно старомодном, но совершенно беглом левантийском варианте того же языка, поприветствовал его в Сьерра-Леоне, взглянул на документ, сказал, что никогда не приносит на рынок такие суммы, и на местном английском велел мальчику позвать Сократеса, пожилого клерка. Как только тот пришел, Хумузиос повел Стивена в необыкновенно красивый дом арабской архитектуры с резными ставнями и фонтаном во внутреннем дворике и, попросив его присесть на покрытое ковром возвышение, заметил, что для таких сделок требуется определенная степень подтверждения личности контрагента; доктор простит его за соблюдение этой ненужной формальности, но такие суеверия были обычны среди людей его профессии.
Стивен улыбнулся, сказав "Конечно", и стал рыться в карманах в поисках монет. Он ничего не нашел и был вынужден одолжить шесть английских пенни, которые разложил в два ряда, а затем изменил положение трех так, чтобы они, всегда соприкасаясь с двумя другими, образовывали круг при третьем перемещении.
– Очень хорошо, – сказал Хумузиос. Он вытащил из-под рубашки кошелек, отсчитал пятьдесят гиней и продолжил: – Я слышал от своего начальника, что, возможно, буду иметь честь время от времени получать для вас сообщения. Будьте уверены, что их я тоже буду хранить у сердца.
– У меня есть еще одна просьба, – сказал Стивен. – Не могли бы вы порекомендовать какого-нибудь коммерсанта во Фритауне, у которого есть партнеры в Бразилии или Буэнос-Айресе?
– Теперь, когда работорговля стала незаконной, контактов мало, но я веду определенные финансовые дела с экспортными фирмами в Баие – хинин, каучук, шоколад, ваниль и тому подобное.
– Листья коки?
– Разумеется.
– Тогда, пожалуйста, будьте так добры, закажите мне десять килограмм лучших горных листьев из Перу. Вот вам пять гиней в качестве задатка.
– С большим удовольствием. Я пошлю заказ при первой же возможности, и это займет от месяца до шести недель.
– Вы очень любезны, сэр, – сказал Стивен и, выпив чашку кофе, откланялся, довольный встречей со связным. Очень часто такие связные, эти живые почтовые ящики, имели более чем неприглядную сторону; иногда жизнь сотрудника разведки действительно была очень опасной, но еще более утомительным было то, что это почти всегда приводило его к вынужденному общению с сомнительными, часто полукриминальными личностями, чье дружеское отношение и понимающие улыбки были крайне неприятны. И все же подобные связи, которые так часто напоминали о сомнительных финансовых сделках или переписке, связанной с супружеской изменой, были необходимы: даже в хорошо организованном посольстве, дипломатической миссии или консульстве неосторожная болтовня была настолько обычным делом, что альтернативные средства связи были абсолютно необходимым злом; и Мэтьюрин, конечно же, не собирался подвергать опасности успех нынешней экспедиции (вероятность которого он оценивал очень высоко), доверив предприимчивому губернатору или его сотрудникам что-либо хотя бы в малейшей степени конфиденциальное.
Он нашел своего проводника сидящим на камне снаружи, и, когда они возвращались на берег, он сказал:
– Квадратный Джон, если ты не занят в течение следующих нескольких недель, я бы хотел, чтобы ты плавал со мной и показал мне растения, птиц и животных, которых ты сможешь увидеть, когда мы будем сходить на берег. Я буду платить тебе жалование умелого матроса и попрошу капитана Пуллингса внести тебя в список команды как сверхштатную единицу.
– Буду очень, очень рад, сэр, – сказал кру, и они пожали руки. Пройдя еще сотню метров и немного поразмыслив, доктор Мэтьюрин сказал:
– Мне показалось, что на другой стороне города есть отличное болото. Если я смогу закончить свой обход достаточно рано, мы могли бы отправиться туда сегодня после обеда, а в последующие дни мы, возможно, поднимемся на высокий холм за городом.
Капитан Пуллингс легко согласился взять Джона на борт в качестве сверхштатного матроса с выдачей обычного рациона (кроме табака, иначе казначей стал бы хныкать и стонать до конца плавания), и он сказал, что может оставить свое каноэ в ялике, поскольку оно больше подходит для высадки доктора на берег, учитывая такой сильный прибой.