Коммодор (ЛП)

– Думаю, мы пока еще на пивном рационе. Обычно оно заканчивается только к острову Тенерифе. Хотите?
– Если изволите. Сегодня ночью мне особенно нужен крепкий сон, а пиво, добротное пиво, – самое действенное снотворное из известных человеку.
Через некоторое время Джек вернулся с кувшином, из которого они поочередно отхлебывали, сидя у кормового окна и глядя на длинный кильватерный след в лунном свете.
  
– Вы же знаете, – сказал Джек. – Я никого в открытую не обвинял.
– Брат мой, – сказал Стивен. – Вы можете изо всей силы ударить женщину пониже спины, а потом утверждать, что никогда не били ее по лицу.
Через пару глотков Джек продолжил:
– И все же ей не следовало говорить "твоя потаскуха", ведь, как вам прекрасно известно, в этом случае я был совершенно невиновен.
– В этом случае... а во скольких других слабая воля помешала вам остаться невиновным? Как вам не стыдно так придираться? Это были недостойные слова, но это совсем не возвышает морально вас самих. Отнюдь. Ваш единственный выход – ползти на животе, крича "грешен", желательно на латыни, и колотя себя в грудь. И я скажу вам еще кое-что, Джек: и вы, и Софи поражены, глубоко поражены этим проклятым пороком – ревностью, этим самым пагубным пороком, который отравляет всю жизнь, как физическую, так и духовную; и если вы не возьмете себя в руки, вы можете безнадежно погибнуть.
– Я всегда гордился тем, что ревность мне совершенно чужда, – сказал Джек.
– Долгое время я совершенно необоснованно гордился своей необыкновенной красотой, но это не сделало меня красавцем, – ответил Стивен.
Они допили пиво, и, наконец, Стивен, возвращаясь из кормовой галереи, сказал:
– Но я рад, что вы не открыли мне свои мысли, потому что потом вы меня же за это и возненавидели бы, и в любом случае я бы не смог бы вам ответить симпатией, на которую вы рассчитывали. Утром мне почти наверняка придется оперировать, чтобы удалить камень, и супружеские разногласия, особенно те, которые основаны на недоразумениях, кажутся пустяками по сравнению с процедурой литотомии в море и вероятной смертью в страшных предчувствиях и нечеловеческих физических и душевных страданиях.
  
ГЛАВА VII
 
Мистер Грей перенес операцию с невероятным мужеством. Физически у него не было выбора, так как он был крепко привязан к этом ужасному стулу, его ноги были широко расставлены, а голый живот открыт для ножа; но его сила духа была совершенно невероятной, и хотя Стивен оперировал многих пациентов, – пациентов в смысле страдальцев – он никогда не слышал такого ровного голоса, ни такой совершенно внятно произнесенной благодарности, как у Грея, когда они сняли обтянутые кожей цепи, и его бледное, блестящее от пота, жутко искаженное лицо откинулось назад.
Потеря любого пациента огорчала Стивена как в профессиональном, так и в личном смысле, и часто на долгое время. Он не думал, что Грей умрет, хотя случай был действительно почти безнадежным; но, несмотря на все усилия доктора Мэтьюрина, тяжелая внутренняя инфекция медленно прогрессировала, и его похоронили на глубине двух тысяч морских саженей незадолго до того, как эскадра поймала северо-восточные пассаты.
Ветер, хотя и был устойчивым, поначалу дул слабо, и коммодор получил отличное подтверждение ходовых качеств своих кораблей: когда они шли с максимально возможной скоростью, не нарушая строя колонны, "Беллона" могла дать "Великолепному" фору в бом-брамсели и нижние стаксели; "Аврора" могла обогнать оба двухдечных судна; но "Темза" могла лишь с трудом не отставать. Джек считал, что причиной этого не были ни дефекты корпуса судна, ни недостаток рвения, с которым матросы бросались на мачты, чтобы лавировать парусами; скорее, это происходило из-за отсутствия знающего командира, который разбирался бы во всех тонкостях управления парусами: всякий раз, когда легкий бриз дул немного впереди траверза, их единственным решением было выбрать шкоты грубой силой, крепко притянуть галсовые углы парусов книзу, а булини максимально туго натянуть; хотя они по-прежнему затмевали все остальные корабли блеском латуни и краски, и надо признать, что теперь они стреляли из пушек быстрее, хотя и ненамного точнее. Однако его действительно радовали корабли поменьше, двадцатипушечная "Камилла" Смита и двадцатидвухпушечный "Лавр" Дика Ричардсона. Обоими их капитаны управляли просто превосходно, и они обладали многими достоинствами его любимого "Сюрприза": это были отличные корабли, очень ходкие и маневренные, которые практически не сваливались под ветер, насколько это вообще возможно для судов с прямыми парусами.
– Вот что я вам скажу, Стивен, – сказал Джек, когда они стояли на кормовом балконе, окруженные позолоченными фигурами прошлого века, эпохи длинных жилетов. – Барометр взлетел вверх очень причудливым образом, а в этих водах за этим обычно следует полный штиль или что-то подобное. Во время второй собачьей вахты... О, Стивен, всякий раз, когда я говорю это, я вспоминаю ваше изящное, остроумное объяснение, что короткая вахта была названа собачьей потому, что ее купировали, как хвост собаке, о, ха-ха-ха-ха, и я часто смеюсь во весь голос. Так вот, если мои расчеты, расчеты Тома и штурмана верны, то мы должны уже были пересечь тридцать первую параллель, и я должен вскрыть свои запечатанные приказы. Уже во время полуденного наблюдения было очевидно, что мы к этому очень близки, и я мог бы сделать это и тогда, но я очень суеверен по отношению к подобным вещам. Как я надеюсь, что в них будут хорошие новости: приказы искать врага, что-то вроде настоящего военного плавания, ведь с эскадрой такого размера этого следовало бы ожидать, – вместо того, чтобы устраивать перестрелки с кучкой жалких работорговцев.
– Возможно, жалкие рабы тоже заслуживают внимания, – заметил Стивен.
– О, конечно, и мне бы самому очень не хотелось быть рабом. Но Нельсон говорил, что если отменить эту торговлю... – Он осекся, поскольку это был один из немногих пунктов, по которым они полностью расходились во мнениях. – Однако, как вы считаете, Стивен, – продолжил он после паузы, в течение которой "Рингл" прошел у них за кормой, ведь ему, как тендеру "Беллоны", не требовалось придерживаться какого-либо определенного положения в колонне, пока он был в пределах окрика с палубы, и Рид максимально использовал все восхитительные качества этого судна. – Не подумайте, что я ропщу, недоволен или неблагодарен за то, что получил это великолепное назначение. Но я вот все думал, размышлял и прикидывал...
– Брат мой, – сказал Стивен. – Вы становитесь многословны.
– ... и я полагаю, что эта эскадра слишком большая для такого задания. Кроме того, есть несколько обстоятельств, которые мне не понравились почти с самого начала: нас очень быстро постарались отправить в море, и в газетах появились заметки вроде: "Мы узнали от джентльмена, очень близкого к министерству, что было решено принять чрезвычайно жесткие меры против недостойной торговли неграми, и доблестный капитан Обри, преисполненный решимости добиться того, чтобы свобода воцарилась как на море, так и на суше, отправился в плавание с мощной эскадрой", и дальше этот негодяй называет все корабли, указывая число матросов в команде и количество пушек. И в этой газете, как и в "Посте" и "Курьере", также совершенно справедливо указывалось, что это первый случай, когда для выполнения такого задания были отправлены линейные корабли. "Необходимо приложить очень большие усилия, чтобы искоренить эту гнусную торговлю человеческой плотью, и министерство решило принять самые энергичные меры". Это я прочитал в Лиссабоне, и таких заметок десятки в разных газетах. Вокруг много суеты и ненужных разговоров, часто очень личных и неприятно показных. Как мы их застанем врасплох, если об этом кричат на каждом углу? Но на самом деле я хотел сказать, что, будут ли в конверте хорошие новости или нет, я уверен, – насколько можно быть уверенным в чем-либо на море, – что ветер стихнет, и я собираюсь пригласить капитанов эскадры на обед. Нельзя получить даже наполовину боеспособной эскадры без достаточного взаимопонимания между командирами судов.