Коммодор (ЛП)

Но в какой-то момент он все же, очевидно, заснул, поскольку гулкая дробь барабана боевой тревоги вырвала его из сладостных глубин. Несмотря на долгие годы, проведенные в море, он во многих отношениях оставался совершенно сухопутным жителем, но у него было несколько навыков, выработанных на военно-морской службе. Почти все они были связаны с его работой судового хирурга, и теперь, еще до того, как его разум полностью осознал, что происходит, ноги сами понесли его к лазарету, находившемуся на нижней палубе в носовой части корабля. Поскольку в душном, зловонном треугольном закутке, который он занимал, было холодно и сыро, он лег в одежде, так что ему оставалось только надеть фартук, чтобы быть готовым к работе. В лазарете он застал своего санитара, крупного и очень сильного уроженца Манстера [10] по имени Падин, который говорил почти исключительно по-ирландски, за перетаскиванием двух сундуков под большим фонарем, служивших в качестве операционного стола.
  
– Да пребудут с тобой Бог и Дева Мария, Падин, – сказал он по-ирландски.
– Да пребудут с вашей честью Бог, Дева Мария и святой Патрик, – ответил Падин. – Будет ли вообще битва?
– Одному Богу известно. Как Уильямс и Эллис?
Это были два пациента на койках у правого борта, с которыми сидел Падин. Они в шутку устроили дуэль на массивных железных ядрах с длинными ручками, которые, раскалив докрасна, матросы опускали в ведра с дегтем или смолой, чтобы расплавить их без риска возгорания.
– Теперь они трезвы, сэр, и раскаиваются в содеянном.
– Я осмотрю их, когда мы все подготовим, – сказал Стивен, начиная раскладывать пилы, скальпели, лигатуры и жгуты. К ним присоединился Фабьен, его ассистент, а за ним две маленькие девочки, Эмили и Сара, которые только что проснулись и были бы сонно-розовыми, если бы их кожа не была очень черной. Давным-давно их нашли на острове в Меланезии, все остальные обитатели которого погибли от оспы, занесенной китобойным судном, и поскольку они были тогда слишком больны и несчастны, чтобы самим позаботиться о себе в этой превратившейся в склеп деревне, Стивен забрал их с собой. Они не присутствовали при самых страшных операциях, которые ему иногда приходилось проводить, но их маленькие, нежные руки были удивительно подходящими для перевязок. Они ухаживали за теми, кто был прооперирован, и за выздоравливающими; они также очень помогали доктору Мэтьюрину в его частых вскрытиях животных, поскольку не проявляли ни малейшей брезгливости. Они совершенно забыли язык родного острова Свитинг, если не считать нескольких считалочек, но прекрасно говорили по-английски, причем на шканцах использовали изящные и правильные фразы, а на нижней палубе употребляли гораздо более приземленные выражения.
Вместе они раскладывали все материалы, которые могли понадобиться во время операции и после нее: корпию, бинты, шины, хирургические инструменты – фиксаторы, скальпели и ретракторы, – и мрачные приспособления вроде кляпов и обтянутых кожей цепей. Когда все это было разложено в должном порядке, чтобы самое необходимое оказалось под рукой хирурга в нужный момент, а на него самого надели фартук, они уселись и внимательно прислушались, пытаясь разобраться в общем беспорядочном шуме воды вдоль борта корабля, бурлящего водоворота с наветренной стороны руля и вибрации натянутого такелажа, которая передавалась на корпус, чтобы услышать хоть что-нибудь, что могло бы подсказать им, что происходит. Но ничего нельзя было понять, и напряженность постепенно начала спадать. Девочки сидели на палубе за пределами круга яркого света от фонаря и молча играли в игру, в которой вытянутая рука изображала лист бумаги, камень или ножницы. Стивен прошел к своим пациентам, осмотрел их и спросил, как у них дела.
– Превосходно, сэр, – ответили они, сердечно поблагодарив его за заботу.
– Что ж, я рад этому, – сказал он. – И все же, хотя это были хорошие, ровные переломы, которые сразу зафиксировали, пройдет много времени, прежде чем вы сможете лазить на мачты или танцевать на лужайке, если мы когда-нибудь милостью Божьей вернемся домой.
– Аминь, аминь, сэр, – ответили они хором.
– Но как вы могли поступить так неосмотрительно и легкомысленно, решив биться этими жуткими орудиями?
– Это была просто игра, сэр, развлечение, мы так иногда делаем. Один бьет, а другой уворачивается, и так по очереди.
– За все время службы в море я никогда не слышал о таких зверских играх.
Пациенты выглядели смущенными, избегая смотреть друг другу в глаза, и вскоре Эллис сказал:
– Все зависит от корабля, сэр. Мы часто так делали на "Агамемноне"; а у моего отца, который был плотником на "Георге", один раз случились серьезные разногласия с матросом, который назвал его...
– Как он его назвал?
– Не смею этого повторять.
– Шепни мне на ухо, – сказал Стивен, наклоняясь.
– Нимфой, – прошептал Эллис.
– О, вот как, презренный пес? И чем все закончилось?
– Ну, сэр, они поссорились, как я уже сказал, и все на баке согласились, что будет правильно биться ядрами, и мой отец так ему треснул, что в тот же вечер ему пришлось отрезать ногу, сильно искалеченную. Но в конце концов, это даже пошло ему на пользу. Так как у него осталась только одна нога, то капитан, почтенный мистер Байрон, который всегда был очень добр к своим людям, сделал ему свидетельство кока, и он служил до тех пор, пока не утонул возле Коромандельского берега [11].
– Сэр, – крикнул Рид, появляясь в дверях с закрытой банкой с кофе в руке. – капитан передает это с наилучшими пожеланиями, чтобы поднять вам настроение. Сражения не будет. Судно, шедшее с наветренной стороны, оказалось тем самым знаменитым линейным кораблем "Громовержец", семьдесят четыре орудия. Когда им не понравился наш вид, они приняли круто к ветру, и при этом некоторые из наиболее блестящих офицеров у них на борту – я имею в виду тех, кто умеет считать больше, чем до трех, – поняли, что у них был поднят неверный сигнал: не хватало одного фонаря.
– Разве их за это не выпорют перед всем флотом?
– Боюсь, нет, сэр. Они говорят, что старше нас по производству, а это так и есть, что сожалеют о любых возможных неудобствах и что капитана Дандаса, капитана Обри и доктора Мэтьюрина приглашают позавтракать на борту. Господи, сэр, не хотел бы я оказаться на месте этого сигнального лейтенанта, не видать ему теперь очередного повышения.
Большинство сообщений, которые описывал Рид, были более или менее вымышленными, и в любом случае они медленно, с большим трудом передавались сквозь густую пелену дождя с помощью различных сочетаний фонарей; но приглашение на завтрак оказалось настоящим, и с первыми лучами солнца его повторили флагами, а потом то же сообщение привез промокший мичман в шлюпке. И вот оба капитана вместе с доктором Мэтьюрином подошли к борту незадолго до восьми склянок утренней вахты – голодные, замерзшие, мокрые и злые.
Пригласившему их капитану, пожилому человеку по фамилии Феллоуз, очередное повышение как раз было бы кстати, поскольку он занимал уже столь высокое место в списке капитанов по производству, что в следующем списке адмиралов, который должен был появиться в газетах, он обязательно должен был стать контр-адмиралом синего вымпела, если только не случится какое-нибудь невероятное несчастье, из-за которого он станет "желтым" адмиралом, то есть при этом не будет назначен ни на какую эскадру и не получит никакой другой руководящей должности. Но теперь такое невероятное несчастье становилось для него вполне вероятным. Несчастный сигнальный лейтенант "Громовержца", теперь запертый в своей каюте, вызвал вполне оправданный гнев двух весьма известных людей: во-первых, сына бывшего и брата нынешнего первого лорда Адмиралтейства, а во-вторых, члена палаты представителей от тори от округа Милпорт. Капитан Обри мог представлять интересы не более чем горстки жителей, арендаторов в поместье своего двоюродного брата (это была семейная вотчина), но его голос в палате представителей имел такое же значение, как и голос депутата от округа. Недоброжелательность любого из этих джентльменов могла привести к ужасному пожелтению потенциального кандидата в адмиралы. И еще был этот доктор Мэтьюрин, о котором с такой странной настойчивостью спрашивал чиновник Адмиралтейства, следовавший на "Громовержце" в Гибралтар... разве не его приглашали лечить принца Уильяма?