Коммодор (ЛП)

– Вряд ли моряки назвали бы это кораблем, но это маленькое вместительное судно, способное совершить кругосветное плавание; и, Бог свидетель, я перевозил и большие грузы на меньших судах.
Для товарищей доктора Мэтьюрина по плаваниям не было ничего нового в том, что они перевозили на судах, на которых он плавал, самые необычные грузы, будь то гигантские кальмары или маленькие, окованные железом сундучки, необычайно тяжелые. Он всегда был и оставался необычным джентльменом, но они привыкли к его странностям, – ведь было известно, что он выполнял научные и политические задания для правительства, – и хотя они были немного озадачены, увидев мрачных головорезов и бывших сыщиков с Боу-стрит, которые руководили всей этой операцией, они не подали виду и приняли на борт "платину двойной очистки", отчего клипер немного осел на корму. Они уже готовились отчалить с первыми лучами солнца, когда обнаружили, что Артура Моулда не было на борту.
  
– Он что, еще не вернулся? – спросил Бонден. Остальные сетиане покачали головами, опуская глаза. – Джо, – обратился Бонден к самому молодому члену команды. – Метнись-ка на Бедмейд-лейн [91], это первая улица слева, вниз по течению, постучись в дверь дома номер шесть – там огромная красная шестерка, – и спроси мистера Гидеона Моулда. На судне ожидают, что он уже закончил со своими развлечениями.
– Развлечениями, ха-ха. Тот еще кобель, – засмеялись некоторые из его товарищей. – Ну и ходок этот старина Моулд. Все никак не успокоится.
Моулд вернулся мрачный, теперь уже без гроша в кармане и озабоченный возможными последствиями своих неоднократных развлечений; "Рингл" поднял кливер, отошел от причала и вышел на середину реки во время отлива, когда сильный ветер дул в правый борт, а вслед ему раздался крик чернокожего мужчины в малиновой лодке: "Эй, как дела, балтиморский клипер!"
Когда шхуна набрала ход и река стала немного шире и менее загруженной судами, Рид нашел Стивена в каюте и сказал:
– Пожалуйста, не могли бы вы взглянуть на вахтенный журнал, сэр? Я все точно записал.
– Очень точно, клянусь честью, – сказал Стивен, просматривая ровные колонки с датами, временем и другими пометками.
– А вот здесь, сэр, указано время, до минуты, когда мы бросили якорь в Пуле. Пожалуйста, подпишите, мелко и аккуратно внизу страницы, со всеми степенями, какие только сможете придумать, и титулом члена Королевского научного общества в придачу. А иначе они мне никогда не поверят.
Стивен подписал, и Рид, некоторое время повосхищавшись его записью, сказал:
– Разве не чудесно было бы так же быстро вернуться назад? Думаю, никто бы возражать не стал. Опять же, шхуна немного осела на корму, что немного облегчит дело.
– А почему нам будет легче, Уильям?
– Ну, сэр, она сможет лавировать против ветра чуть-чуть лучше, – Увидев на лице доктора полное непонимание, он добавил: – Разве вы не заметили, что он по-прежнему дует с запада-юго-запада?
– Я думал, что он дует сбоку, с нашего широкого борта, с правого траверза, – сказал Стивен. – Я не мог этого не заметить, когда с меня сорвало шляпу. Но тогда, без сомнения, это мы повернули, а не ветер или, я бы даже сказал, ураган. Как вы думаете, не застрянем ли мы в Даунсе, как те несчастные бедняги из конвоев?
– О, нет, сэр, надеюсь, что нет. Осмелюсь предположить, что к тому времени ветер переменится. Я даже не сомневаюсь в этом, судя по тому, как ноет рана.
Но, несмотря на все покалывания, – Рид был ранен в руку во время боя с даяками в Ост-Индии, и Стивену пришлось ее отнять, – когда они в сгущающихся сумерках снова миновали Нор, по-прежнему дул сильный ветер с запада-юго-запада; и все время, пока они шли от Северного Форленда, по всей длине и ширине Даунса сверкали сигнальные огни судов, стоявших в двух-трех кабельтовых от них, все еще заточенных в гавани неблагоприятным ветром, к которым с тех пор прибавилось много новых. В течение ночи ветер усилился, и в середине ночной вахты четыре корабля сели на мель возле Гудвина.
Следующая неделя была одной из самых неприятных в жизни Стивена. Вечер за вечером они тщетно ждали перемены погоды, и каждый раз, когда заходило солнце, все их надежды рушились. Днем, обычно около полудня, наступало некоторое затишье, и несколько лодок покрепче выходили в море из Дила, торговали по заоблачным ценам со стоявшими на более защищенных местах торговыми судами, а затем возвращались по ветру в Рамсгейт [92]; но даже они иногда терпели крушение. Через несколько дней после того, как эскадра должна была выйти в море, – ведь даже доктор Мэтьюрин понимал, что для кораблей, стоящих у Сент-Хеленса, западно-юго-западный ветер дул с траверза, а не прямо в нос, как несчастным судам в Даунсе, – он сел на одну из этих лодок, идущих в Рамсгейт, уже наполовину решившись отправиться верхом в Бархэм. Но там, сидя в музыкальном магазине и размышляя, он пришел к выводу, что все было слишком неопределенно. Это было дело, которое нужно было выполнить в одной плавной последовательности, легко, без колебаний, либо за него вообще не стоило браться. "Рингл" не должен был приходить один, в неизвестное заранее время; не должно было быть ни нескромных, болтливых посыльных, слоняющихся без дела, ни неопределенного ожидания, – ничего, что могло бы привлечь внимание.
– А теперь, сэр, с вашего позволения, – сказал продавец. – боюсь, мне нужно закрываться. Я хочу успеть на аукцион в Диле.
– Хорошо, – сказал Стивен. – тогда я возьму это, – Он поднял "Похоронную симфонию" Гайдна [93]. – если вы будете так добры и хорошенько завернете ее, потому что мне тоже нужно возвращаться в Дил, чтобы успеть на свой корабль.
– В таком случае, вы можете поехать в моей повозке. Я заверну партитуру в два куска промасленной ткани, потому что, боюсь, в лодке вы порядочно вымокнете.
С этого момента и до самой субботы он регулярно возвращался к листьям коки, решив, что даже этот хаос звуков, весь этот непрекращающийся, хотя и разнообразный, вой, визг и стон ветра и бесконечный шум волн оправдывали их употребление, не говоря уже о терзавшем его беспокойстве. Он обнаружил, что они произвели один очень любопытный и неожиданный эффект: обычно он плохо и неуверенно разбирался в оркестровой партитуре, но теперь он мог слышать, как играет почти весь оркестр уже при первом просмотре страниц, а при втором и третьем в голове у него звучало почти идеальное исполнение. И, конечно, листья также сделали то, на что он рассчитывал, – прояснили его разум, уменьшили беспокойство, в значительной степени избавили от голода и сна; однако на третий день у него сложилось впечатление, что они воздействовали не на Стивена Мэтьюрина, а на другого, несколько более приземленного, апатичного, незаинтересованного человека, для которого, хотя и он был в чем-то умнее, Гайдн не имел большого значения.
– Может быть, я употребил слишком много? – спросил он, пересчитывая листья, чтобы проверить дозу. – Или, возможно, досадная перемена, отнявшая у меня эту радость, была вызвана постоянной и сильной качкой?
– Доктор, – воскликнул Уильям Рид, прерывая его размышления. – на этот раз, я думаю, мы действительно можем надеяться. Барометр поднимается!
Другие суда тоже заметили это, – многие с тревогой следили за барометром, – и теперь на рейде наблюдалось некоторое оживление; но ветер все еще был слишком сильным и встречным, чтобы какое-либо судно, оснащенное прямыми парусами, могло хотя бы подумать о движении в этом узком месте, хотя и появились признаки того, что ветер поворачивает с запада и даже северо-запада. Около полудня небольшое судно, за которым пристально наблюдали с нескольких других шхун с косыми парусами, стоявших в Даунсе, попыталось выйти в море. В первые мгновения шквал скрыл его от глаз тех, кто был на палубе "Рингла", а когда он прошел, стало видно, что у него снесло бушприт, передний парус сорвало, и теперь оно беспомощно неслось между линиями кораблей, задевая множество канатов и проклинаемое всеми, кто находился в пределах слышимости.