Коммодор (ЛП)

– По правде сказать, в бою не были многие из морских офицеров.
– Верно. Но он думает, что те, кто были, матросы и все остальные, презирают его за это и смеются у него за спиной; вот он и вымещает это на них, как и на всех остальных. Как я надеюсь, что коммодор от него избавится. В этой эскадре нам нужен боевой капитан, а не первый лейтенант королевской яхты с двойным чернением рей, – шкипер, чьи матросы умеют стрелять из пушек и которые будут следовать за ним, как экипаж "Софи" следовал за нами. Боже мой, вот это был денек! – Том рассмеялся, вспомнив высокий борт испанского тридцатидвухпушечного фрегата и то, как он и пятьдесят три его товарища с четырнадцатипушечного шлюпа "Софи" взобрались на него вслед за Джеком Обри, победили триста девятнадцать испанцев, находившихся на борту, и доставили этот корабль в качестве приза в Порт-Маон [57].
  
– Действительно, то было удивительное дело, – отозвался Стивен.
– Более того, – сказал Том. – канонир с "Темзы" сказал нашему канониру, что за последние восемь месяцев они не израсходовали даже своего запаса на учебные стрельбы; время от времени пушки выкатывали из портов и возвращали назад, но не стреляли; и он сильно сомневался, – бедняга чуть не плакал, когда говорил об этом, – что они могут дать два бортовых залпа за пять минут. Они ведь только палубу драили да краску обновляли.
– Вы имеете что-нибудь лично против капитана Томаса, коммодор? – спросил адмирал. – Вы подозреваете, что он может проявить себя недостойно?
– О, нет, сэр, что вы. Я не сомневаюсь, что он смел, как...
– Лев?
– Верно. Благодарю вас, сэр. Смел, как лев. Но я твердо убежден, что в этой эскадре артиллерийская подготовка имеет первостепенное значение, а команду корабля, способную дать по крайней мере три прицельных бортовых залпа за пять минут, нельзя натренировать за короткое время.
– Почему вы думаете, что "Темза" на это не способна?
– Сам капитан подтвердил, что они никогда не засекали время, а отчеты канонира показывают, что даже мизерный официальный запас пороха и ядер не был израсходован.
– Тогда вам придется с ними поработать. Нет, Обри, я не могу заменить "Темзу", и вам придется обходиться тем, что есть. Это очень даже неплохая эскадра для молодого человека вашего возраста. Я никогда не видел корабля в лучшем состоянии, чем "Темза", и герцог Кларенс сказал то же самое, когда поднимался на борт в Норе. В любом случае, теперь мы не будем ничего менять. Учитывая, что ветер с таким зловещим упрямством дует с юго-востока, у вас, вероятно, будет в запасе несколько недель, прежде чем вы окажетесь в назначенном месте. С другой стороны, в качестве компенсации за то, что мы забрали у вас "Пирам", я собираюсь передать вам "Лавр" и, более того, наконец-то сообщить дату вашего отплытия. Если позволят ветер и погода, вы отправитесь в место встречи у островов Берленгаш [58], указанное в ваших приказах, в среду, четырнадцатого числа.
– О, благодарю вас, сэр. Премного вам благодарен. Я вам чрезвычайно признателен, и, если позволите, я сейчас же откланяюсь и поспешу на борт, чтобы подготовить все к среде четырнадцатого.
– Нельзя терять ни минуты, – сказал адмирал, пожимая ему руку.
– Позовите доктора Мэтьюрина, – сказал коммодор, и этот приказ пронесся по кораблю, отдаваясь эхом между палубами.
– Они с коммодором уже много лет корешатся, – заметил один из моряков на нижней палубе.
– А что значит "корешиться", парень? – спросил его один из недавно завербованных новичков, никогда не видевший моря.
– Ты не знаешь, что такое корешиться, сухофрукт? – сказал моряк со сдержанным презрением. Недавний фермер покачал своей тяжелой головой: он уже насчитал семнадцать тысяч вещей, о которых не знал, и с каждым днем их число увеличивалось. – Ну, а ты знаешь, что такое косица? – спросил матрос, показывая свою собственную, густую косу, доходившую ему до ягодиц, и говоря громко, как с дураком или иностранцем. Тот кивнул, и вид у него стал чуть более осмысленный. – Ну, так вот, перед смотром ее нужно расплести, вымыть, чтобы вши не заводились, расчесать и снова заплести. А ты это сам не сможешь сделать, так ведь? По крайней мере, к смотру точно не успеешь, приятель. Ты до второго пришествия провозишься. И вот, ты просишь друга, например, как я и Билли Питт, который переплетает твою косицу, а ты спокойно сидишь на стопке пыжей или, может быть, на ведре, перевернутом вверх дном; а потом ты то же самое делаешь для него: все по-честному, смекаешь? Вот вы и становитесь корешами.
– Слышал я про твоего Билли Питта, – ответил новичок, прищурившись.
Вскоре Стивен поднялся по правильному трапу – на корабле было по крайней мере на одну палубу больше, чем он думал, – и обнаружил коммодора и капитана "Беллоны" в большой каюте. Они улыбались, и Джек сказал:
– Отличные новости, Стивен. У нас будет "Лавр", двадцать два орудия, один из новых легких фрегатов, удивительно быстрый, и командует им Дик Ричардс. Вы же его помните, Стивен?
– Несчастный парень, так сильно страдавший от прыщей, что его прозвали Пятнистый Дик? Разумеется, помню. Довольно сложный был случай, но добрый молодой человек.
– Он самый. Я учил его артиллерийскому делу: он был отличным командиром носового орудия, а его орудийные расчеты были лучшими на корабле, и это на лучшем корабле во всем океане. Я уже весь извелся. Я видел так много эскадр, которые уже были сформированы, но потом задерживались в порту, задерживались бесконечно, дата отплытия откладывалась снова и снова, а затем, когда офицеры уже погрузили на борт все припасы, скажем, на шесть месяцев плавания, эскадры распускали, от всего плана отказывались, а коммодора отправляли обратно в ряды обычных капитанов, и он был вынужден просить милостыню на улице, потратив последние гинеи на золотые галуны для контр-адмиральского мундира.
– Так когда же мы отплываем?
– Стивен, прошу вас, не будьте так неосторожны. Французские шпионы могут увидеть всю эту суматоху и сообщить об этом с помощью бесчисленных контрабандистов, но пока никто вслух не называет точную дату, министерство чувствует себя в полной безопасности. Я могу только сказать, что нельзя терять ни минуты. Вам следует тотчас заняться медицинскими припасами, и да хранит вас Бог.
– Господа, – обратился Стивен к своим помощникам в их великолепном новом лазарете, светлом, хорошо проветриваемом, с вместительными аптечными кабинетами по левому и правому борту. – я полагаю, мы закончили принимать сурьму, ипомею и камфару, восемь метров валлийских льняных бинтов и двенадцать метров более тонких, которых нам хватит на первый месяц; остались жгуты, ртуть и небольшой список противоядий, которые Бил пришлет завтра. Это наши официальные запасы. Но я от себя добавил кое-какие успокоительные, – они находятся в ящичках слева, – а также коробку с сухим бульоном, который несравненно лучше того просроченного столярного клея, который поставляет отдел снабжения флота, и упаковку моей особенной асафетиды [59]. Ее привозит для меня один турецкий купец; и, как вы, возможно, заметили, несмотря на то, что она хранится в мочевом пузыре осетра, это, безусловно, сорт с самым острым и по-настоящему зловонным запахом, известным человеку. Ибо вы должны знать, господа, что, когда моряк принимает дозу лекарства, ему приятно сознавать, что его действительно лечат; если вы добавите пятнадцать гран или даже меньше этого ценного вещества, то матрос в полной мере ощутит этот лечебный запах, и никаких сомнений не останется: природа человеческого разума такова, что в этом случае пациент получает гораздо большую пользу, чем могло бы принести само лекарство, если бы оно было лишено этого зловония.
  
– Позвольте спросить, сэр, где мы ее будем хранить?