Коммодор (ЛП)

– Буду счастлив вас сопровождать. Но сейчас, дорогой коммодор, мне нужно осмотреть ваших детей. Я обещал бедной, расстроенной Софи сделать это, пока там будет ваш врач, чтобы мы могли объединить наши усилия. Я также пообещал вас не утомлять. Потом мне надо поспешить в Бархэм: если я не буду там до наступления темноты, Диана подумает, что мы перевернулись и лежим в какой-нибудь отдаленной, неприглядной канаве.
  
Настроение Джека сразу упало. Помолчав, он сказал:
– Прошло довольно много времени с тех пор, как Софи в последний раз видела ее, – кажется, из-за каких-то разногласий с тетей Дианы. Но, Стивен, не расстраивайтесь, если она куда-то уехала. Никто ведь не знал, когда мы вернемся.
Стивен улыбнулся и сказал:
– Надеюсь, мы с Дианой приедем и посмотрим, как вы встанете на ноги, через несколько дней; но пока я попрошу доктора Говерса прописать вам немного чемерицы, чтобы вы слишком не волновались и обрели целительное спокойствие. Храни вас Бог.
В гостиной он обнаружил Тома Пуллингса, который в полном одиночестве подпрыгивал и делал странные жесты; услышав Стивена, он резко обернулся, и на его лице отразился такая радость, что сам дьявол не смог бы удержаться от улыбки.
– Как вы думаете, могу я сейчас увидеть капитана? – спросил он.
– Можете, но не говорите громко и не слишком беспокойте его.
Пуллингс железной хваткой взял его за локоть и прошептал:
– Он собирается поднять брейд-вымпел на "Беллоне", и он выхлопотал мне звание капитана под его началом. Он сделал меня капитаном! Я сам теперь капитан! Я думал, этого никогда не произойдет.
Стивен пожал ему руку и сказал:
– Я так за вас рад. Такими темпами, Том, я доживу до того, чтобы поздравить вас с получением адмиральского чина.
– Спасибо, спасибо вам, сэр, – крикнул Том ему вслед, торопливо поднимаясь по лестнице. – Я никогда не слышал, чтобы радостные чувства выражались так искренне, с таким изяществом и остроумием.
– Софи, дорогая моя, – сказал Стивен, целуя ее в обе щеки. – вы очень очаровательны, моя милая, но я чувствую некоторое нервное напряжение, даже небольшой жар. Я полагаю, доктор Говерс, что небольшая доза чемерицы пошла бы на пользу как миссис Обри, так и самому коммодору.
– О, коммодору, – пробормотала Софи, сжимая его руку. Они посмотрели на детей, которые на мгновение потеряли дар речи, и Стивен сказал: – Я полностью согласен с коллегой. Это поздняя стадия начала кори: посмотрите, какое опухшее, раздутое лицо у бедной Шарлотты.
– Я не Шарлотта. Я Фанни, и мое лицо никакое не опухшее и раздутое.
– О, Фанни, как тебе не стыдно! – в отчаянии воскликнула ее мать, и слезы хлынули у нее из глаз.
– Такое опухшее, что сыпь уже скоро появится, но мне жаль, что это корь, поскольку я не могу привезти своих девочек навестить больных. Как и у многих других чернокожих, у них нет иммунитета от этой болезни, и они часто умирают. А теперь, дорогая Софи, я должен пойти и забрать их. Прошу вас, не провожайте меня, – и прошептал ей на ухо: – Я так рад за Джека.
На лестнице он пробормотал себе под нос:
– Скоро я увижу личико, которое не будет ни опухшим, ни раздутым, личико девочки, не способной на столь грубый ответ.
В гостиной он не застал никого, кроме миссис Уильямс, все еще пребывавшей в дурном расположении духа.
– А где Сара и Эмили? – спросил он.
– Маленькие негритянки? Я их отправила на кухню, где им самое место, – ответила миссис Уильямс. – Когда я вошла, они не присели и не обращались ко мне "мэм". А когда я сказала: "Разве вы не знаете, что нельзя просто говорить "Добрый день" и все, как будто вы обращаетесь к кошке, и разве вы не знаете, что нужно сделать реверанс перед благородной дамой?", они только переглянулись и покачали головами.
– Вы должны принимать во внимание, мэм, – сказал Стивен. – что они провели долгое время на борту военного корабля, где нет благородных дам, к которым нужно обращаться, и где реверансы, если они и существуют, предназначаются только для офицеров.
Миссис Уильямс фыркнула, а затем сказала:
– Насколько я понимаю, они – ваша собственность, и если это так, то я должна напомнить вам, что в Англии рабство запрещено, так что вы, скорее всего, потеряете заплаченные за них деньги. Колонии – другое дело, но мы всегда должны помнить, что Англия – свободная страна и что, как только рабы ступают на английскую землю, они становятся свободными. Хотя, как иностранец, вы, конечно, не можете понять нашу любовь к свободе. Но, заключая сделку, мы всегда должны учитывать все факторы, иначе можем купить кота в мешке.
Дурной характер и природная сварливость побуждали ее добавить еще пару слов о том, что благотворительность начинается дома, поскольку, судя по их одежде и грубым манерам, они, вероятно, скорее были его фаворитками, чем рабынями, но, несмотря на всю ее сердитость, она не осмелилась продолжать. Посмотрев на нее с секунду своими необычно светлыми глазами, Стивен взял шляпу, поклонился, сказал: "Ваш слуга, мэм" и поспешил на кухню, где обнаружил, что девочки рассказывают двум отставным кокам о всем великолепии зеленого льда, который они видели у мыса Горн.
Остаток пути они молчали, любуясь такой незнакомой для них, но такой красивой сельской местностью Англии, освещенной мягким вечерним солнцем. Молчал и Стивен. Его разум, как и у Джека, был охвачен сильными эмоциями, – напряженным ожиданием и страхом, который он не мог бы описать, – и, как и Джек, он пытался отвлечься, размышляя о миссис Уильямс. Она не только превратилась из сломленной духом бедной родственницы, постоянно осознающей свою зависимость, в прежнюю уверенную в себе женщину, – хотя, конечно, доминировать она не стала, ведь Софи стала намного сильнее, – преисполненную агрессивной веры в свою правоту. Перемены также произошли в ее внешнем облике: появилась определенная, пусть и едва заметная, развязность, непринужденность, с которой она усаживалась в удобное кресло, иногда абсурдно неуместная грубость или, по крайней мере, неучтивые и совершенно неприемлемые выражения, как будто, принимая ставки, она впитывала в себя что-то низкое. "Меня бы не удивило, если бы оказалось, что она стала добавлять в чай джин", сказал он сам себе, "и нюхать табак".
Вскоре начался дождь, пейзаж стал почти не виден, и Эмили заснула на коленях у Падина. Форейтор остановился, чтобы зажечь фонари в карете, попросил прощения и еще раз спросил дорогу, и они медленно поехали дальше – цок, цок, цок. Примерно через пару километров после того, как они обменялись криками с фермерской повозкой, форейтор снова остановился, подошел к двери, попросил прощения и сообщил, что он боится, что они свернули не на ту дорогу. Ему придется повернуть, когда он найдет ворота в ограде, ведущие в поле. Это случилось раз или два, но вскоре после захода солнца они оказались в знакомой холмистой местности в окрестностях Бархэм-Даун.
Экипаж остановился перед большими средними дверями; света внутри не было видно. Девочки проснулись, встревоженные и сбитые с толку; Падин начал доставать багаж; Стивен, с сильно бьющимся сердцем, позвонил в колокольчик и постучал.
Ответа не последовало, но где-то в глубине дома, возможно, на кухне, залаяла собака. Он постучал снова, испытывая странное чувство, потом потянул за проволоку, и стало слышно, как далеко внутри зазвенел колокольчик.
Сквозь щели в двери показался свет, она приоткрылась на цепочке, и голос Клариссы спросил:
– Кто там?
– Стивен Мэтьюрин, моя дорогая. Простите, что мы так поздно.
  
Цепочка со звоном упала, и дверь широко распахнулась, открыв Клариссу с пистолетом в руке, освещенную стоявшей рядом на столике лампой.
– О, как я рада вас видеть! – воскликнула она, но в ее радости чувствовалось некоторое смущение. Она осторожно опустила обратно курок пистолета, – очевидно, заряженного и готового к использованию, – положила его на стол и протянула ему руку.