Семь смертоносных шипов (ЛП)

— До заката завтрашнего дня.
Он усмехается.
— Целая вечность.
Он встает и снимает пиджак.
— Полагаю, мне лучше убрать твой беспорядок, — говорит он, упирая руки в бока и оглядывая комнату.
— Прости, — бормочу я. — Кажется, я выместила свою злость на твоей комнате.
Он мрачно оглядывает комнату.
— Полагаю, я это заслужил.
Роуз приводит комнату в порядок, пока я отдыхаю. Он наклоняется, чтобы заглянуть под кровать, и вдруг ругается. Он встает, держа в руке черный тапочек — точнее, то, что от него осталось, изгрызенное в клочья.
  
— Дикий ты зверь! — Он марширует туда, где на своем кресле развалился Ваффлс, и машет тапочком у него перед носом. — Я велю сделать из тебя чучело!
Ваффлс открывает пасть, часто дыша, его морщинистые губы растягиваются в явной ухмылке, и я не могу удержаться от смеха. Этот звук, кажется, ломает броню Роуза. Гнев тает с его лица, он легко чешет Ваффлса по голове и отдает ему тапочек.
— Забирай, паршивец. Он все равно испорчен.
Он продолжает убирать комнату. Я больше не упоминаю о том, что висит над нами, словно темная туча: последняя терния исчезнет с татуировки Роуза завтра на закате. Это наша последняя ночь.
Когда кровать застелена, Роуз молча стягивает через голову свитер, ослабляет галстук и бросается в одно из глубоких кресел.
— Тебе стоит поспать, — бормочет он, устраивая руку под головой. — Тебе все еще нужно восстановиться.
Я чувствую себя гораздо лучше — головокружение прошло, и желудок пришел в норму. Я направляюсь к кровати, но что-то останавливает меня, рука замирает на шелковых простынях. Мы с Роузом признались в некоторых вещах и утаили другие, но я не могу отделаться от чувства, что не хочу встречать то, что принесет завтрашний день, с грузом сожалений.
— Роуз… ты… ты не хочешь поспать в кровати?
Он приоткрывает глаза и смотрит на меня. Его лицо не выдает ничего, но грудная клетка вздымается чуть чаще. Дрожь страха, которую я не то чтобы ненавижу, доходит до самых пальцев ног.
— Не думаю, что это хорошая идея.
Что ж.
Теперь я оскорблена.
— И почему же?
Он встает одним плавным движением, делая шаг ко мне.
— Потому что я не смогу к тебе не прикасаться, — говорит он. — А если мы ляжем в эту постель, мне захочется.
Я сглатываю, но вскидываю подбородок и упираю руки в бока.
— Даже если бы ты мог, ты слишком самоуверен, думая, что я бы позволила.
— А разве ты об этом не думаешь? — говорит он с сардонической ноткой и легкой усмешкой на губах.
— Я не просила тебя спать со мной. Рядом со мной, — спорю я. — Послушай, мы оба не знаем, что случится завтра. Я просто… — Я хочу быть рядом с тобой. Я никак не могу заставить себя произнести эти слова.
Но он склоняет голову, словно та же мысль пришла и ему в голову. Не говоря ни слова, он подходит к кровати, и мы вместе скользим под одеяло. Он кладет руки за голову и смотрит в потолок.
— Вот, Синклер, — говорит он. — Ты уложила меня в постель. Полагаю, теперь ты счастлива.
— О, прошу тебя, — отвечаю я, устраиваясь на своей подушке. — Я делаю тебе одолжение. Эта кушетка и близко не такая удобная.
Он улыбается, и в этой улыбке смешались дерзость и искренность. Он поворачивает голову ко мне, улыбка гаснет, и он тянется рукой в перчатке, чтобы убрать выбившийся локон за мое ухо. Все мое тело цепенеет, пока я смотрю в эти кристально чистые глаза.
Усмешка исчезла. Его выражение лица серьезное, мягкое, почти… мучительное. Наши взгляды сцеплены — я не смогла бы отвернуться, даже если бы захотела.
Он прекрасен. Это всегда было неоспоримо. Но я всегда считала его красоту чем-то объективным. Теперь, когда страх больше не правит мной, я вижу истину. Дело не только в острых линиях его челюсти и скул, тенях в глазах или идеальном изгибе его грешных губ — дело в том, что, глядя на него, я вижу всю свою боль, всё отчаяние жизни в ненависти к самой себе, отраженное в его лице.
Его жизнь — это эхо моей, и в нем я нашла то, что искала всю жизнь: понимание.
Я хочу его.
Теперь это неоспоримо.
Но это невозможно. Он смертельно опасен, и мне не следует играть с ядом. Мне следовало бы прямо сейчас отвести взгляд от этих полных отчаяния глаз и уснуть.
Хотя, с другой стороны, может, Роуз прав, и меня не особо интересует следование правилам и хорошее поведение. Если я мотылек, а он — пламя, я хочу сгореть.
Я отвожу взгляд, прикусывая губу.
— Ну и? — говорю я, заставляя свой голос звучать легко и игриво. — Теперь мы в постели. Ты хочешь прикоснуться ко мне?
Его глаза темнеют, и он бормочет, низко и хрипло:
— Да.
— Но ты не можешь.
— Нет.
— Потому что это убьет меня.
— Да.
— М-м. — Я пододвигаюсь ближе, кладу голову на его подушку так, что чувствую его дыхание на своем лице, прижимаюсь всем телом, пока нас не разделяет лишь волосок. — Но так можно, — шепчу я, едва касаясь его губ. — Это ведь не прикосновение.
Его дыхание сбивается.
— Порочное создание.
Его голос игрив, но лицо остается суровым, пока он смотрит на меня. Он поднимает руку в перчатке к моему лицу и нежно обводит контур моей щеки, брови, челюсти, словно пытаясь запомнить форму моей души.
— Я бы женился на тебе, знаешь ли, — шепчет он.
Мое сердце останавливается. Я хочу ответить, но что можно сказать на такое признание?
Кажется, Роуз не замечает моего замешательства. Он продолжает обводить контуры моего лица, словно только что не опустошил меня до основания.
— Я старался об этом не думать, не представлять. Но потом, когда я надел свое кольцо тебе на палец…
Он берет мою руку — на ней все еще кольцо Рокеларов — и перебирает мои пальцы. Мы оба смотрим на кольцо, поблескивающее в свете огня.
— Я надел свое кольцо тебе на палец и почувствовал себя… чудовищем. Собственником. Словно, если бы я когда-нибудь увидел на твоей руке чужое кольцо, я бы сорвал его и заставил бы их им подавиться.
Моя губа подрагивает.
— Какой ты жестокий.
— Всегда таким был. — Его глаза вспыхивают, глядя прямо в мои — острые и яркие.
Что-то плавится глубоко у меня внутри от этого взгляда. Мое дыхание сбивается на короткие судорожные вдохи. Это опасно. Определенно, совершенно неразумно. Но я не могу остановиться.
— Как бы это было? — шепчу я. — Если бы мы были женаты?
Он чуть сдвигается ближе, переплетая свои пальцы в перчатках с моими. Его большой палец нежно поглаживает мою ладонь, а глаза все еще прикованы к моему лицу.
— Я презираю пышные свадьбы, — говорит он.
— Я тоже.
— Хотя, полагаю, мне пришлось бы жениться на тебе в соборе. Традиции — сам понимаешь.
— Это было бы неловко, учитывая то, что мы сделали там с капитаном стражи.
Он фыркает.
— Думаю, это было бы весьма символично — держаться за руки и произносить клятвы друг другу над его могилой. В конце концов, именно убийства и ложь свели нас вместе.
Я смеюсь, пряча лицо в подушку.
Его веки опускаются — серый цвет радужки темнеет до глубокого грифельного под длинными черными ресницами.
— Но я бы заполучил тебя задолго до этого.
Сердце пропускает удар, когда я снова смотрю на него.
— О?
Он кивает и выпускает мою руку, возвращая ее к моему лицу. Он проводит линию по щеке, затем вниз по челюсти, по горлу, по ключице. Мурашки бегут по моему телу, глаза сами собой закрываются.
— Я бы заполучил тебя сегодня вечером, — говорит он. — Мои руки были бы на каждом дюйме твоего тела, пока я не выучил бы его наизусть, пока не узнал бы его достаточно хорошо, чтобы вызывать у тебя наслаждение с закрытыми глазами.
Я не могу дышать.
— Довольно самоуверенно с твоей стороны, — говорю я.
  
— Не самоуверенно, — я чувствую его прохладное дыхание на своих губах, пока его рука скользит ниже, по изгибу моей груди, и ложится на талию, крепко сжимая ее, — просто я очень нацелен на то, чтобы увидеть, какие выражения лица ты строишь, когда теряешь контроль.