Мастер архивов. Том 3 (СИ)

В коридорах попадались странные пациенты. У одного рука светилась тусклым голубым. Другой бормотал что-то на незнакомом языке, глядя в стену. Третий сидел в кресле-каталке и смотрел в одну точку, а вокруг него мерцал слабый защитный купол.
— Я сейчас в магическом отделении, не могу долго говорить, — шепнула проходящая медсестра кому-то по телефону. — Да, самое тяжелое сюда везут. Перезвоню после смены.
  
Я побрел мимо палат, стараясь не привлекать внимания, как вдруг в конце коридора началась суета.
Двери распахнулись, вкатили каталку. Вокруг нее тут же засуетились врачи, медсестры. Обрывки фраз долетели до меня:
— … боевой маг, в отставке…
— … прямое попадание…
— … ничего не можем сделать, магия высшего порядка…
— … до утра не доживет…
Каталку закатили в палату напротив моей. Дверь захлопнулась, но я успел увидеть лицо. Пожилой мужчина, седой, с резкими чертами, бледный как смерть. На груди — рваная рана, из которой тянулись тонкие, едва заметные нити черной магии.
Я замер. Дар внутри вдруг ожил. Не голодом, не жадностью — чем-то другим. Он чувствовал эту рану. Чувствовал чужую, враждебную силу, которая убивала старика.
И знал, что может ее вытащить.
Заинтересовавшись, я остановился поблизости, начал наблюдать.
Врачи вышли через десять минут. Лица у них были казенные, кислые. Один покачал головой, другой развел руками. Было видно, что они уже поставили на нем «крест».
— Сделайте ему укол, чтобы не мучился, — тихо сказал старший. — К утру все равно отойдет.
— Гадко смена начинается, — ответил второй.
Они разошлись. Коридор опустел.
Я подождал, пока стихнут шаги, и подошел к двери. Толкнул — не заперто. Осторожно зашел.
Старик лежал на койке, укрытый тонкой простыней. Глаза закрыты, дыхание прерывистое, с хрипом. На груди, прямо поверх одежды, чернела рана. Не обычная — магическая. Из нее все еще тянулись нити, пульсируя в такт его сердцу.
Я подошел ближе.
— Кто здесь? — прошептал старик, не открывая глаз.
— Тот, кто хочет вам помочь, — ответил я тихо.
Он открыл глаза. Мутные, старческие, но в них еще теплилась искра.
— Помочь? — усмехнулся он. — Врачи сказали, до утра не дотяну.
— Ну я не врач, — улыбнулся я.
Старик посмотрел на меня внимательнее.
— Тем более. А и сам чувствую — рана смертельная. Маги это ощущают сразу.
Старик тяжело вздохнул. Что-то забулькало у него в груди.
— Я и не маг, — ответил я. — Но… попробовать все же можно. Что вы от этого теряете?
Старик вновь глянул на меня. А потом сипло рассмеялся.
— Рассмешил!
Смех перешел в кашель, он зашелся, зажимая рот рукой, а когда убрал ладонь, на ней была кровь.
— Попробует он, — прохрипел старик. — Мальчишка. Я сорок лет в боевой магии, я такие раны видел, от которых маги в панике разбегались. А он — попробую. — Он покачал головой, но в глазах его не было злобы. Только усталость. Бесконечная, смертная усталость.
— Я серьезно, — сказал я, делая шаг к койке.
Старик вдруг протянул руку и схватил меня за запястье. Пальцы у него были холодные, но хватка — мертвая, как у человека, который не привык отпускать.
И вдруг его лицо изменилось.
Глаза расширились, зрачки дрогнули. Он смотрел на меня так, будто увидел призрака.
— Что… Кто ты? — прошептал он. — Иной…
Я промолчал. Дар внутри меня пульсировал, и старик чувствовал его. Чувствовал ту самую пустоту, которую я носил в себе.
— Странный ты, — сказал он, отпуская мою руку. Голос его стал сухим, деловым. — Ладно. Попробуй.
Я сел на край койки.
— Возможно, будет больно, — предупредил я.
— Мне уже не больно, — ответил старик. — Делай.
Я закрыл глаза и потянулся к ране.
Дар отозвался сразу. Он нырнул в черную магию, вцепился в нее, как бульдог, и начал тянуть. Медленно, осторожно, чтобы не повредить живые ткани.
Старик застонал, выгнулся дугой.
— Терпите, — прошептал я, не открывая глаз.
Черные нити сопротивлялись. Они не хотели уходить, вцепились в старика мертвой хваткой. Но мой дар был сильнее — я это чувствовал. Он жрал эту магию, вырывал с корнем, втягивал в себя.
Перед глазами поплыло. В ушах зазвенело. Но я не отпускал.
Последний рывок — и черная стрела вышла из раны. Фантомная, полупрозрачная, она повисла в воздухе на миг, а потом рассосалась, втянутая в мою ладонь.
Я открыл глаза и едва не рухнул на пол — по стеночке добрел до стула и рухнул в него.
Старик молчал — спал крепким сном.
* * *
Утро ворвалось в палату вместе с медсестрой, которая бесцеремонно распахнула дверь, отодвинула занавески — свет! прямо в глаза! — и поставила на тумбочку поднос с таблетками и стакан воды.
— Пейте, — коротко бросила она и вышла, даже не взглянув на меня.
Я послушно проглотил лекарства, запил водой и еще несколько минут полежал, глядя в потолок. Плечо болело меньше, слабость отступала, а вчерашнее приключение спасения старика-мага казалось почти сном. Может, мне вообще приснилось? Может, никакого старика и не было, а я просто задремал на больничной койке?
Решив не валяться, я с трудом поднялся, натянул казенный халат поверх пижамы и вышел в коридор.
Здесь пахло лекарствами, хлоркой и еще чем-то неуловимо больничным — тем особым запахом, который въедается в кожу за первые сутки пребывания. Медсестры сновали по своим делам, где-то вдалеке стонал тяжелый пациент, из динамиков лилась унылая инструментальная музыка, от которой хотелось выть.
Я сделал несколько шагов, прислушиваясь к себе. Ноги держали, голова не кружилась. Плечо ныло, но терпимо. Жить можно.
В конце коридора, у большого окна, выходящего во внутренний двор, стоял вчерашний старик. Живой. Здоровый. Собственной персоной.
Он был одет в такую же больничную пижаму, как и все, но держался прямо, уверенно, будто вчера при смерти не лежал. Руки сложены за спиной, взгляд устремлен в окно, на редкое солнечное питерское небо.
Услышав шаги, он обернулся. Увидел меня — и на его лице появилась та самая сухая, понимающая улыбка, которую я уже запомнил.
— Доброе утро, сосед, — сказал он. Голос звучал ровно, без хрипоты, без той смертной усталости, что была вчера.
— Доброе, — ответил я, подходя ближе. — Выглядите… лучше.
— Врачи в шоке, — усмехнулся он. — Бегают, анализы перепроверяют, думают, что приборы сломались. — Он хмыкнул. — Никто не понимает, как я, вчерашний труп, сегодня ногами хожу.
— А вы им не говорили?
— А нужно? — Он приподнял седую бровь.
Я подумал секунду.
— Думаю, не стоит.
— Вот и я так думаю. — Старик кивнул. — Пусть гадают. Хранить тайны я умею. Сорок лет выслуги не прошли даром.
Мы отошли в сторону, к окну, подальше от чужих ушей и случайных взглядов медсестер. Старик протянул мне руку — сухую, но с крепкой, цепкой хваткой человека, который всю жизнь держал в руках не только перо, но и оружие.
— Федор Ильич, — представился он. — Боевой маг, отставной. Сорок лет выслуги, из них пятнадцать — в горячих точках.
— Алексей, — ответил я, пожимая его ладонь. — Архивариус.
— Архивариус, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — С такой-то силой? Да ты, парень, мог бы горы свернуть, а сидишь в бумажках копаешься. Я таких магов, как ты, за всю жизнь по пальцам пересчитать могу. И все — при больших чинах, при орденах. А ты — архивариус.
— Долгая история, — уклончиво ответил я.
— У нас обоих теперь времени много. — Федор Ильич посмотрел на меня серьезно, и в его взгляде не было ни капли той стариковской игривости, что появляется у людей на склоне лет. Только сталь. — Я хочу сказать спасибо. По-настоящему. Ты мне жизнь спас. Я твой должник.
  
Я пожал плечами.
— Я помог просто так. Не за благодарность.
Старик усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, скорее — понимающей.
— Молодой ты еще, — сказал он, глядя куда-то в окно, на серые питерские крыши. — В этом мире ничего просто так не бывает. Тем более — за спасенную жизнь. Это, знаешь ли, не чай с булкой. Это долг, который отдавать надо. Я по тебе, парень, вижу — ты не из простых. У тебя на плечах груз, который многих бы уже раздавил. И ты его несешь. Молча. Это дорогого стоит.