Гаремник. Дилогия (СИ)
Понятно, что такой игнор, запрет выступать на радио, должен был как‑то повлиять на меня, но я ж скорее радовался этому. И это наконец поняли. Сегодня приказ поступил, сдать училище новому командиру, а мне прибыть за новым назначением в Москву. Черти, никак в покое не оставят. Да уж, засветился, это факт. И не жалею, все мои действия, я посчитал, больше миллиона парней спасло, что в окружения не попали и продолжают воевать. Моя совесть чиста.
***
Глава 24
Очнулся я как‑то сразу. Не выплывал из полубессознательного состояния, готовый свалиться обратно во тьму, как должно быть, а как будто свет выключили, раз и очнулся. Диким взглядом я смотрел на спины трёх бойцов, что сидели рядом, голубое небо без облачков. А где Караваев? Где Гена Караваев? Это что, замкнутый круг, который меня уж изрядно достал, к которому привык, прорван? Новое тело? А ведь похоже.
Ситуация сложная надо сказать, как раз вот попасть в тело Гены Караваева, я не то что хотел, а жаждал. Я специально искал себя в жизни и на войне, что в теле Вовы Макеева, что в теле Виталия Дмитриева. Вон даже лётчиком стал, истребителем. Успел получить третью Звезду Героя, за двадцать восемь сбитых, всё же командовал истребительным полком на Первом Украинском, сам водил в бой звено «охотников». Лучших собрал лётчиков, чисто охота на самолёты противника. А не выполнял заявки с земли. Это здорово, да прямо говорю, понравилось и очень, но всё же я понял к чему мою душа тянулась. Я военный хирург и желал вернуться к этой стезе. Удивительно, но факт, будучи врачом, я ощущал себя на своём месте, поэтому и гибель встретил с улыбкой на устах. Правда, злой улыбкой, но там ситуация так сложилась. А всё равно ничего изменить не смогу. И нет, меня не сбили, не горел в самолёте, я ас, это все признавали. Меня убил мой писарь, со страху, в панике, но он это сделал. Налёт был на аэродром. Дежурную пару что в воздухе кружилась, связала боем пара «фоккеров», уже сбив ведомого, ведущий крутил фигуры высшего пилотажа и активно отбивался. Лётчик опытный, отобьётся. Понятно, что девятка «Юнкерсов», это бомбардировщики, не штурмовики, никто не успевал остановить. Они и отбомбились, довольно прицельно. Ковровая бомбёжка. Работали зенитки, в тридцать семь миллиметров, у меня на аэродром их четыре. Батарея. Лично добыл их. Сам я спрыгнул в противовоздушную щель, а тут смотрю, вот‑вот рядом серия бомб ляжет. А одна летела прямо на щель, ну я прыжком на край щели, но рывок не получился, кто‑то вцепился в форму и от рывка я упал на дно. Успел врезать писарю, челюсть свернул, у того безумные от страха глаза были, но выпрыгнуть из щели уже нет. Нас просто размазало. Ну писаря поделом, до их пор от бешенства потряхивает, шею ему надо было свернуть, гадёнышу, однако, что было то было.
Ха, Дмитриев, в тело которого я попал, какой‑то не везучий. В первый раз снаряд в танк, детонация. Во второй – авиабомба. Случайности, именно те, которые редко бывают, золотой выстрел, или золотое попадание, но именно со мной в его телах. Вот как так? А тут, пока жду, когда запустятся опции. Ощупывал тело, но оно на удивление целое. Отощавшее, но целое. Считая пульс на кисти левой руки, я хмурился. С сердцем что‑то не так, сразу засёк. Бухало неравномерно. Сердечник что ли? Кстати, сел аккуратно, и осмотрел себя. Одет в лёгкие тёмные брюки, порваны на коленях, и светлую, но грязную рубаху. Ноги босы были. То есть, большинство вокруг было в красноармейской форме, а я гражданской. То, что это полевой лагерь военнопленных, сразу понял, вышки стояли, доски светлые, ещё не потемнели, лагерь окружён столбами с натянутой колючей проволокой. Есть и пить хотелось, вот так сглатывая, во рту пустыня, я размышлял. Погиб я осенью сорок третьего, в ноябре, но и до этого успел вывести в полк в лучшие, постарался и смог, уже подполковником стал, а то майором, был полтора года. Да, меня вывели из интендантского управления, чисто по ВВС проходил. Все вещи из будущего находились в хранилище. Да что они, даже дочка там. А решил не рисковать, держал там её. Поэтому дочку я не потерял, это радует. То есть, с этой стороны потерь не было. Даже забил свободное место интересным. Любопытно, насколько накачалось хранилище, между гибелью в теле Виталия, и попаданием в это тело?
Хм, а тело новое, где его память? Что‑то не пробуждается, как должно быть. Тут голова начал побаливать, я понял, что память приходит, лёг поудобнее на спину, и меня вырубило. Очнулся похоже не сразу. Для начала Солнце было совсем в другом месте, часа четыре прошло, тело перегретое, на солнцепёке, обычное дело для теплового удара, пить ещё сильнее хотелось. Для начала запустил кач у трех опций и зарядку в двух. Ну и проверил аурное хранилище. Незаметно достав кружку с простой водой и мелкими глотками стал пить. Едва наполовину опустошил, как кружку отобрал сидевший рядом здоровенный боец и махом всё выпил. Козлить и возмущаться я не стал, просто вернул кружку и незаметно прибрал, только сел поудобнее, скрестив ноги. Так вот, успел подсчитать. У меня хранилище было в размере шестидесяти трёх тонн с мелочью, на момент гибели. И имело свободным пять тонн. Как раз топливо передал на баланс полка, а то опять не подвезли. А я у немцев его спёр. А сейчас оно имело размер семьдесят четыре тонны и семьсот два килограмма, из которых свободно семнадцать тонн. Неплохо, это получается я между телами провисел где‑то около семнадцати лет. Это если ничего не путаю, сознание от теплового удара плавает, не совсем уверен. Просто принял информацию по хранилищу. Сканер и климат качаются, чуть позже запущу, а пока готовлюсь к побегу. Этой ночью ухожу. А что, мне тут оставаться? Теперь в кого я попал. Парню было восемнадцать лет, звали Геннадий Иванов, детдомовец из Минска. Там школу закончил, курсы токарей при ПТУ и поступил на завод, в ранге токаря третьего разряда. Год работал, сразу после школы, а закончил, кстати, восемь классов. А тут война, и парня призвали, не смотря на его слабое сердце. Я уже понял, порок сердца. Попал тот в дивизию, что формировалась по мобилизации.
Получить форму от не успел. Да что это, даже присяги ещё не было, их пока обучали с макетами винтовок, в небольшом военном городке на окраине столицы Белоруссии. А тут немецкие танки, бои вокруг, и город тридцатого июня был взят немецкими войсками. Такие же мобилизованные парнишки были окружены, и взяты в плен. Дежурный командир приказал поднять руки, расстёгивая поясной ремень. Содержали их на стадионе в самом Минске, потихоньку вывозя, отделяя командиров. Вообще в лагере хватало тех, кто в гражданской одежде был, немцы вообще всех мужчин призывного возраста считали военнопленными. Носил тот форму или нет. А с Геной вообще даже и думать не надо, взяли на плацу военного городка. Так тот и стал военнопленным. В середине июля и Гену в составе колонны повели в сторону Барановичей, а дальше ближе к Бресту, и вот завели на территорию этого лагеря, где и содержат до сих пор. Тут пленных под две тысячи. А там приступ и в тело попал я. Если что, сейчас август, но какое точно число, Гена не знал, перепуталось уже давно, сбился со счёта. Особо с соседями тот не сошёлся, его вообще евреем считали, сторонились, был что‑то такое во внешности, но немцы проверяли, не обрезан. В принципе, всё. Детдом, и завод, тот особо и мир не видел. Разве что возили в детстве в детские пионерские лагеря. А так у него действительно порок сердца. Поделившись с соседями пятью сухарями, свой размачивал слюной, жевал, и как зарядилась лекарская опция, пустил диагностику на сердце и чуть не охнул. Сердце изменённое, не удивительно что порок поставили. Как тот жив до сих пор? Как опытный хирург прямо скажу. Гены бы и до двадцати пяти не дожил. То‑то такой рахитный вид имел. В общем, полностью пустил на сердце, проводя изменения. То есть, приводя сердце к стандарту, к идеалу. Правда, в течение двадцати секунд, пока работы шли, то молчало, пришлось потерпеть. Но дело сделано, наполовину, и оставшимся двумя процентам я запустил сердце. Кстати, легче стало, сердце громко забухало в груди, а я продолжал жевать сухарь. А ведь желудок от зарождавшейся язвы лечить нужно. Там даже не гастрит, хуже. Видимо за время плена кормили чем могли, и Гена испортил желудок. Да, тут тарелку с пловом или варёной говядины с пряностями, от мысли о которых рот слюной заполнялся, не достанешь. Достать‑то могу, но как потом объяснить это чудо? Поэтому и жевал сухарь, размачивая его. Ещё дважды воды попил.