"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
— Образованные мужи приходят сюда раз в год, чтобы показать свою степень владения Шестью Искусствами, — пояснил дедок. — Лучшие из них войдут в систему управления Срединным Царством, уважаемый. Так у нас повелось испокон веков. Я знаю, что не все народы это практикуют. Но здесь принято, чтобы груз управления империей ложился на плечи самых умудрённых.
— И сюда может прийти любой человек с улицы? — царевич всё ещё не мог до конца поверить в услышанное.
Старик задумался.
— Формально именно так… Хотя, не каждый человек способен в достаточной мере не просто прочесть, но и исследовать классические тексты, иметь навыки старинного стихосложения… Но ежели таковой талант найдётся — никто не воспретит ему пройти кэцзюй. И занять место достойное его способностей.
— Такой… талант сможет стоять над знатными сановниками?
— Опять же, не всё так просто. Здесь, в Тяньцзиньвэе соискатель может получить лишь степень сюцая — это не очень высокое достижение. И только в Пекине и Мукдене проходят испытания, в коих можно стать цзиньши. Для последних открыто много возможностей. И им открыто многое. История знает немало примеров, когда простые, но сверхобразованные люди добивались рубинового шарика на шапочку…
Пётр попросил Олексия ещё раз перевести последнюю фразу, но всё равно не понял.
— Господин десятник не знаком с системой девяти рангов? — улыбнулся он. — В Срединном Царстве любой чиновник занимает четкую ступень в иерархии государственного управления. Как правило, служба начинается с низов, с одной из ступеней девятого ранга — и самые успешные, преданные делу продвигаются по ним вверх. В этом заключается сама суть разумного устройства Срединного Царства — страной управляют мудрые. Чем выше мудрость — тем выше ответственность.
— Рубиновый шарик… — придержал Пётр неистощимый поток слов старца.
— Шарик? Ах да! Чиновники различаются по цвету шарика на официальной шапочке. И вышивке на груди. Рубиновый шарик и журавль — отличительные знаки первого ранга. Коралловый вкупе с вышивкой яркого фазана — второго.
— Твой голубой шарик…
— Лазуритовый. Мне повезло, империя высокого оценила мои таланты и даровала мне лазурит и дикого гуся на грудь — знаки четвёртого ранга, — дедок изо всех сил изображал скромность.
«Четвёртый — это высоко, — прикинул Пётр. — Видно, и посты этот старик занимает немалые».
— Во многом это случилось от того, что я успешно сдал экзамен на степень цзиньши. Более того, я был вторым… «Обладатель глаз по бокам», — замечтавшись о прошлом, старец говорил уже больше сам с собой. — Я девять лет имел честь служить в Лесу Кистей. Более дюжины знатоков минских текстов получали от меня указания… Но годы берут своё, — с грустной улыбкой чиновник вернулся к своим спутникам. — Ныне я скромный помощник сиятельного суньфу Чжили.
Пётр совсем по новому смотрел на лазуритовый шарик на голове у старца.
— Мой… В Русском царстве правитель тоже ввёл систему рангов, — пояснил царевич никанцу. — Там тоже теперь нужно достигать высот… своими талантами.
— Этот правитель молодец, — дедок на всякий случай поклонился царю, которого здесь не было. — Но у нас ранговая система появилась…
— Да-да, тысячу лет назад, — излишне зло отмахнулся Пётр.
— Да, пожалуй, две тысячи, — снисходительно улыбнулся старец. — Но, возможно, и раньше. В ней воплотилась мудрость великого Конфуция.
Пётр обрадовался: вот и здесь всплыло имя какого-то царя, без которого никанцы жить не могут. Но он ошибся. Оказалось, древний Конфуций не царь. Не князь и даже не воевода. А какой-то мудрец. Который при жизни был обычным чиновником. Ну… не обычным. Но всё же! А ныне его почитают как бога. Ну… не совсем. Но храмы точно ему понастроили.
— Конфуций открыл миру глаза, — кажется дедок оседлал самую любимую свою историю, и теперь остановить его просто нельзя. — Он показал, как должно сосуществовать людям. Любое общество в любое время — это всегда семья. И жить оно должно соответственно. Любой правитель — это всегда отец своему народу. И его власть — это, прежде всего, ответственность. Его народ — это не подданные, не скот, а дети, о которых потребно заботиться. Но и которых следует вести по пути гармонии. Может быть, даже насильно, как порой приходится наставлять непослушных детей. Жить людям следует на основании трёх устоев, каждый человек должен понимать своё место в этой огромной семье и достойно исполнять свою задачу. В одном лишь нет различий между правителем-отцом, старшими членами семьи — управителями и меньшими детьми-простолюдинами: все они должны развивать в себе пять постоянств. Постоянства эти: любовь к людям, чувство справедливости, тяга к мудрости, знание ритуала и искренность в мыслях и поступках. Только идущий по этому пути человек — есть достойный член великой семьи. И неважно, где он стоит в иерархии; на самом верху или у её основания.
Петра невольно заворожил рассказ старца. Это была сказка, дивная сказка про Царствие Небесное. Которое местные жители хотят построить сами, без Господнего волеизволения. Севастократор был совершенно убеждён, что ни в старой Никани, ни в новой Цин даже близко ничего такого нет. Но они стремятся. Хотя бы, на словах.
«И дивно то, что — сами…».
— В мире, следующему заветам Конфуция, есть все условия для возникновения цзюнь-цзы — совершенного мужа. Ты, юный воин, смотришь недоверчиво, и я тебя прекрасно понимаю. Вряд ли, возможно существование общества из одних совершенных мужей. Их всегда меньше, чем сяо-жэней, живущих лишь только ради личной выгоды и благополучия. Но, согласись, если именно меньшинство цзюнь-цзы и есть те, кто управляют, кто принимают решения — то это уже совсем другое государство, нежели варварские страны, существующие лишь ради наживы.
«Что ж, испытание кэцзюй ладно вписывается в этот мир Конфуция, — ушёл в свои думы Пётр. — Неужели у них здесь во власти находятся совершенные мужи?».
Он наспех, но успел пообщаться с местным чжилийским суньфу-наместником. Все-таки Пётр здесь «простой десятник», негоже такому с державными мужами лясы точить. Но парой слов перемолвился, а ещё больше слушал и смотрел. И не выглядел этот наместник «совершенным». Мудрость? Та, наверное, у него есть. Своя, хищная, царедворческая. А вот прочих «постоянств» там и рядом не валялось.
«Но вдруг это потому, что маньчжуры власть захватили и на высокие посты только своих ставят? Вот и сидят на лакированных помостах те самые варвары, пекущиеся о выгоде. А вот ранее, когда Никань была сама по себе царством… Может, тогда?».
«Ну, и на кой тогда нужны эти постоянства? — прорезался в голове, словно, чужой голос. — На кой упали те совершенные мужи, если пришли варвары-маньчжуры, думающие о брюхе своём — и почти всё царство под себя подмяли!».
Нехорошо как-то стало Петру. Будто, сам себе на горло ногой наступил и душить принялся. А так дышать захотелось! Дышать сказочкой никанского дедка.
«Может, не в силе дело? Не в одной ней? Ну, покорили местных маньчжуры. А всё одно: живут в их городах, торгуют их товарами, ритуалы и традиции переняли. Кэцзюй этот (будь он неладен!) тоже у них взяли и вовсю пользуют! Так кто ж тогда победил?».
Удивительна никанская земля. Из всего, что Пётр видел, о чём слышал — ничего похожего нигде не встречал. Ни по укладу жизни, ни по вере, ни по иным каким чертам. Про богатство же Никани он был наслышан ещё в Москве. И верно в книжице Дурнова прописано: то богатство не в земле их хранится, а в людях. Людях, что перекопали всю страну, расчертили ее террасами и собирают богатые урожаи. Что исхитрились тянуть нити из червяков и делать из них лучшую ткань — шёлк. Что из глины, такой же, как и во всём божьем мире, стали делать самые лучшие горшки. Из бронзы и чугуна — льют дивной красоты вещицы. Даже в Темноводном литейное дело завёл именно никанец. А ещё у Дурнова в книжице прописано, что как раз никанцы придумали порох, бумагу и много иных хитрых придумок. В книжке той читалось, как хвастовство, а ныне, в Тяньцзиньвэе, Пётр начинал верить.