"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Большак ещё какое-то время промучал людей, но всё ж велел выволочь лодчонки на берег, крепко увязать и сказал:
— Набивай мешки, народ! Дале нам путь ногами топтать.
И они пошли в горы! Ещё день двигали вдоль мелкого ручейка, впадавшего в Анюй, потом учались совсем сухие горы. Здесь по ночам даже холод руки-ноги сковывал! Без костра рассвета не дождаться.
Царевич весь извёлся, куда его черноруссы волочут; но Большак кажен раз отвечал уклончиво, да со смешочком. Можа, нашли в горах какую редкую жилу золотую? Или камни самоцветные?
  
Новый день выдался самым тяжким. Допрежь хоть какие-то тропы под ногами были, а тут прямо по скалам козлами скакать пришлось! Зелень почти на нет изошла, один серый камень вокруг. Пара человек даже оступились и малость покалечились в тот кон. Слава Господу, не сильно и даже сами могли идти.
И шли-то они всё время в разные стороны, но Пётр чувствовал, что главный путь им был на восток.
После горной беготни и мёрзлой ночи всё же стало малость полегче. Ещё день-другой — и их отрядец явно начал спускаться. Сызнова приросло зелени, забренчал-зажурчал ко каменьям весёлый ручеёк, который тёк уже не к Амуру, а в обратную сторону. Но мытарства ещё не закончились: теперь они шли вниз по пологим горам, но подлый ручей не желал превращаться в реку, чтобы вот сесть на лодочку, да дать, наконец, отдых усталым ногам!
«Да и лодки-то на той стороне остались» — тоскливо вздохнул измученный севастократор.
То, что топать становилось всё легче, его не утешало — усталость брала своё. Преображенцы у него уж последний груз забрали, только саблю на поясе не трогали — а всё одно силы уходили. Царевич крыл матом Большака с его тайнами. Даже вслух.
— Потерпи, государь, — уже без усмешек просил Демид; он и сам за эти дни осунулся поболее Петра. Но у него-то за плечами мешок висел на целый пуд.
Они шли последний день. Пётр сам чувствовал, что последний, без подсказок. Ибо всё вокруг неуловимо менялось. Хоть, и низина, а ветер вокруг нёс приятную свежесть, воздух становился каким-то духмяным, да только не пряной травой несло, а чем-то иным. В небесах в изобилии висели и кричали неведомые птицы… вообще, становилось по-странному шумно.
Отрядец долго шёл по вытянутой котловине, по дну которой плескался полноводный ручей. Затем Демид узрел какие-то одному ему ясные приметы и резко повёл всех вправо, прямо на небольшую горку. Склон был пологий, но Пётр успел Большака проклясть семикратно, прежде чем, они взобрались на голый (отчего-то) гребень горки.
Небывалый простор открылся взору, и царевич застыл на месте, словно мешком оглоушенный. Всё виденное, слыханное, чуянное срослось теперь в нём в ясное понимание. Щекочущие глаз переливы зелени, синевы и стального отблеска не оставляли сомнений, что он видит.
— Море… — тихо выдохнул Пётр Алексеич, вмиг забыв об усталости.
Никогда допрежь он не видел море. Брандт, Тиммерман, да и прочие иноземцы из Немецкой слободы немало сказывали баек про ту диковину… Брандт даже вычинил ему старую лодочку-ботик, и юный беззаботный (тогда) Петрушка раскатывал под парусом по ближним озёрам…
Он даже не представлял, настолько это… ДРУГОЕ!
— Нет, — улыбнулся Демид с прищуром. — То ещё не море!
— А что же? — Пётр сам заметил, насколько по-детски это спросил: ровно, поманили ребёнка ватрушкой сладкой, а оказалась та куском сухаря.
— Это Хадя*.
Какое странное слово! Чужое, но сочное. Загадочное.
— Что за Хадя, Большак! Не томи! Не вынуждай внове из тебя слова клещами тянуть!
— Залив это морской, государь. Хадя — так его местные нани прозвали. Токмо то не наши нани, язык у них иной…
— Потом про нани! — махнул рукой царевич.
Демид покаянно кивнул.
— Великий этот залив, государь! Ивашка… Боярин Артемий изыскал его третьего года. Плыл вдоль Крапто к Курульским островам, да тороки боковые его прямёхонько сюда и отбросили. Наши все обомлели просто! Залив этот двумя языками в сушу вдаётся, каждый — длиннее десяти вёрст! Идут, извиваются, так что внутри залива и в страшную бурю вода не бурлит, не кипит, суда о скалы не расшибает. Северный язык поуже, а южный — это вот он, как раз — пошире. И всюду — еще заливы, заливчики мелкие, да со стоянками удобными! Понимаешь, Пётр Алексеич? Многие и многие стоянки! И над глубиной на якорях стоять можно, чтобы парусник, значит, сам мог ход набрать, коли в дорогу соберётся.
Пётр понимал не всё. Не знает он дел морских, хоть, и многое у немцев вызнавал. Но главное он понял: этот залив может принимать десятки и десятки больших парусных кораблей!
— Ивашка опосля сюда нарочно Янка Стрёсова привёз — тот Янко большой моряк и корабел знатный, из немцев — так тот тож обомлел. Нет, говорит, таких гаваней нигде в Европе! И в Вест-Индии нет. Великий, говорит, тут порт может выйти.
Ветер лупил Петра Алексеича в лицо, аж глаза от слёз заблестели. Или это они искусом так горят?
— В Драконовой Пасти пристань тоже хорошая, но и близко не такая, — рассказывал Демид. — Но самое главное — замерзает она. Полгода — лёд, который корабли губит. Дощаники лёгкие, даже кочи — которые в Пасти давно начали ладить — на зиму, конечно, можно выволочь на берег. Но настоящие большие морские суда уже не выйдет. Так что и строить там нет смысла, и гостей таких принимать можно только в тёплую пору. Понимаешь, государь? Полгода Пасть живёт, а полгода ее, считай, что и нет. А здесь, — он протянул руку в сторону Ходи. — Есть места, которые никогда не замерзают! Мелкие заливчики на несколько месяцев леденеют, но на большом просторе море чистое всегда! Ледышки плавают, но не более. Дивное место!
Все прочие попутчики Большака и севастократора уже развалились на траве, пользуясь передышкой, и только Пётр и Демид продолжали стоять, вглядываясь в морские просторы.
— Одна только проблема, — вздохнул черноросс. — К Пасти речная дорога сама подходит, а сюда удобного пути нет. Помнишь, где мы путь по Черной реке завершили? Вот там она всё больше не север забирает и идёт до моря семь сотен вёрст. Опосля, оттуда до Хади — ещё шесть сотен вёрст плыть. А напрямки — вот как мы прошли — хорошо, если триста вёрст наберётся. Правда, ты сам видел, что это за путь. По Анюю ещё куда ни шло, а вот через горы… Ни товаров не провезти, ни припасов. Горы, мать их… Обидно! Анюй больше трети пути скрадывает, остаётся, тьфу да маленько!.. Но оно-то всё и портит.
— Дорогу торить надобно, — задумчиво пробормотал Пётр.
— Через горы?
— А что! Бают, что Бабиновский тракт через Великий Камень 40 мужиков за два года построили! А тут-то горы пожиже будут.
— Два года… — протянул Большак.
— Так мы сможем и не сорок, а три по сорок людишек собрать! И управителей найдём знающих — Тиммермана или хоть бы Зотова моего.
Пётр уже прикидывал, как да что можно обустроить, чтобы ладнее вышло, и вдруг поймал на себе лукавый взгляд Демида.
«Ах, он шельма!» — вскинулся царевич, но без особой злобы.
— Ладнова! Нечего рассиживать. Надо залив этот получше рассмотреть.
Отряд закинул мешки за плечи, двинулся вниз и вправо, обходя большой скальный выступ. И, чем дальше они шли, тем больше берега им открывалось. И вот Пётр уже заметил какие-то небольшие постройки. Меж ними сновали мураши-людишки. Какие-то лодки (или не лодки?) сохли на берегу. А затем…
Больше всего это было похоже на тушу огромной чудо-рыбы кита. Коего вывалили на берег и старательно обглодали — только желтые ребра торчали.
— Что это такое? — севшим голосом спросил Пётр.
— Это? Флейт.
* Хадя — Совгавань, Советская Гавань. Приморье. Болтается в разных топах крупнейших и удобнейших природных гаваней в мире.
    
Глава 24
 
Конечно, хотелось посмотреть на это диво-дивное — флейт. Да только чем ближе, тем яснее становилось, что по берегу залива стоит уже целое обжитое селище. А там, где долго живут люди, обязательно есть…
— Большак, я желаю попариться в бане!