"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Конечно, Устин пришёлся в Преображенске ко двору. Демид Дурновский честно, по Ряду, прислал царевичу чертёж земель Темноводских, в коем проименовал все золотоносные ручьи, натыкал красных крестов — но и всё! Ближники Петровы даже не ведали, как подступиться к новому делу. Куда ехать, что говорить, как за старателями смотреть. А у людолова имелся готовый план. Доходчиво и в мелочах поведал Перепёла то царю…
  
И поставлен был головой над всем старательским надзором. Едва сошел лёд, цельная рота бутырцев села на дощаники и добралась до Северного. Дуланчонка улещили подарками, грамотой от имени севастократора, и тот дозволил московитам разбить стан выше по реке Зее. Уже оттуда Перепёла начал ездить по рекам, речкам и ручьям, выискивая старателей и знакомя тех с новым укладом. Половина золота севастократору — и ты чист пред его законом. Гудели мужики, но не больно-то погудишь под десятком пищалей. Как степлело совсем, людолов начал самое излюбленное — охоту на воров. Он уже подучил бутырцев, и в разгон устремились сразу несколько ватаг. Споймали потайных старателей изрядно. Кому-то Перепёла дозволял покаяться и стать честным золотодобытчиком (изрядно пополнив свою личную мошну), но большинство вёз на Сунгари.
В разгар лета добрались до Желтуги. Там случилась уже целая война — половина полка Патрика Гордона (со стариком-немцем во главе) отправилась душить воровскую вольницу. Едва-едва дощаников смогли собрать на такую ораву. То, что замыслил ещё Демид, свершил Устин Перепёла. Крови пролито было немало, но воров основательно разогнали. Зато золота и пленников на Сунгари привезли — аж борта трещали.
Тогда-то Устинка и предложил придумку, которая показала, что он не только про старательство думать горазд. Олёша сам был свидетелем той беседы, да Перепёла и желал, чтобы его многие услышали. От того и напросился в Думу, да слова попросил.
«Ведаю я о бедствии, что имеет вы, — начал он. — Землицы наш щедрый государь верным людям своим отмерил немало, а работать на ей некому».
Это он ловко подметил. Полей да лугов Пётр Алексеич раздарил на несколько тысяч десятин, а работники с Амура почти не шли. Наверное, и сотни батраков на Сунгари не поселилось. И было их так мало, что они сами условия работы назначали. Ежели не по норову им — то снимались и шли к следующему землевладельцу. Бояре московские от такого багровели, а поделать ничего не могли. Дарёная землица пребывала в запустении и не грела их сердца.
«Поял я на Зее, Селемдже, Желте да Невере до трёх сотен греховодников, что отреклись от закона, что нарушили волю государеву! — продолжал растекаться Перепёла. — Грех тот им молить не отмолить, и всея эти людишки грузом пудовым ныне на шею Петра Алексеича садятся!».
В общем, выдал Устинка такое, от чего все оторопели. Раздать воров боярам, да чтоб те землицу возделывали. И так складно обставил, что всем выгода была. У севастократора бояре пленников как бы в залог берут. А те пленники должны у новых хозяев свою цену отработать. И дурню понятно, что умеючи этот долг на потайных старателях можно до гробовой доски держать. И в новые долги вгонять. В отличие от вольных людей, этим идти некуда. Конечно, Темноводье огромно и дико, можно сбежать… Тогда и решили всех воров каленым железом в щеку клеймить.
Это уже не Перепёла. Бояре сами додумались. И с той поры они людолова так полюбили! Да и Пётр Алексеич руки довольно потирал: вместо расходов на воров всё для казны новой прибылью оборачивалось.
Конечно, такого Русь Черная стерпеть уже не смогла. Демид сам бросил игру в молчанку и к осени в Преображенск съездил. Ругань вышла знатная.
«Вы пошто людей холопите⁈ — Большак отказался садиться за стол и кричал стоя. — Да ещё всех подряд! Не по-людски это! Не воры ж кромешные, многие по глупости али по нужде от семей оторвались и на прииски подались».
Царевич тогда ждал Большака. Подготовился. Да и жизнь на Черной реке он уже изучил преизрядно.
«Нельзя, значит, Демид Ляксаныч? — сузил глаза севастократор. — А то, что вы такоже делает — это, значит, правильно? Шлёте на островки пустынные, приказываете живность морскую бить! Вам можно?».
«Ты не ровняй! — видно было, что Дёмку задело за живое. — Мы не всех! Дуралеев юных по домам разгоняем. И острова теи ворам для исправленья дадены. Вы же всех поголовно в ярмо загоняете! И клеймы! Клймы, яко скоту прижигаете! Где ж такое видано!».
«Вор должен кажен день помнить о том, что он вор. И все вокруг должны это видеть» — холодно ответил Пётр.
«Как же он к жизни в людях вернётся? — Демид качал головой. — Инда вы и не думаете им волю возвращать? Устинка! Нешто ты такое удумал⁈».
Надзорный голова стоял чуть в стороне от Петра, оттеснённый боярами и был красен, как рак. На его белёсом лике краснота враз становилась приметной. Большаку он ничего не отвечал, только зубами скрипел.
«Ты больно-то не ори! — царевич резво вскочил с кресла, дергая щекой. — Этот человек теперь служит мне и перед тобой более ответ не держит».
Уехал Демид в душевном раздрае, а мальчишка-царевич торжествовал. Он-то одно и хотел показать Большаку: не захотел вот с ним в дружбе жить — так он, царевич, и сам отлично справится. И, коли по чести, было от чего так ему думать. Перепёла же, вдохновенный, принялся севастократору новые придумки излагать.
Как пошли в казну первые доходы, по его совету прямо недалече от крупных приисков выросли лабазы со стражей из бутырцев. А в тех лабазах еда, различные припасы, дорожная справа, да приспособы для старательского дела. И, разумеется, вино хлебное. Не в далеких острогах, а прямо недалече от золотых ручьев. Бери, старатель, всё для труда своего! Только, конечно, по совсем другой цене. И прибылей от тех лабазов хватало и казну пополнить, и укромную кубышку людолова. Олёша как-то не утерпел и наговорил царевичу на надзорного голову, что тот часть прибылей ворует, даже особо не таясь.
«Такому бы самому клеймо прижечь».
«Эх, Олексий! — царевич не скрывал улыбки. — Да пущай его ворует! Когда он мне вдесятеро больше приносит! Никто столько казне не помогает: ни ты, ни любой из бояр. Все бы такими ворами были!».
Осенью 90-го года стало ясно, что в ту страду Перепёла собрал золота столько, сколько в Темноводье отродясь не собирали. Пётр Алексеич даже решился отправить три пуда золота на Москву. Смотри, мол, венценосный брат, как годно младший Романов за дело взялся! Конечно, как Дурной за Камень он тащиться не стал. Один из дядьёв, Лев Нарышкин, доставил тяжёлые мешки в Удинский острог и там поручил отослать их в столицу. Опять же, наперёд к царю послали вестника с подробной описью (чтобы, значит, золото в дороге не «усохло»).
Как леса зажелтели, двинулись из Преображенска на Амур дощаники. Люди Петра щедро скупали припасы на долгую зиму. Своего-то хлебушка почти не было. Клеймёные воры-холопы, конечно, засеять ничего не успели. Только лишь поля подготовили, да сена накосили с избытком. Олёшу тоже послали за покупками — в Болончан. Ведь никого иного из ближников севастократора в том «вредном» городке не примут.
Никанец в Болончане задержался: у Муртыги-Маркелки Дурновского жена очередную дочку родила, на крестины даже Злой Дед заскочил.
Задержался, в общем, лекарь…
Во время очередного застолья, Олёша не утерпел и нажаловался на успехи людолова. Именно нажаловался! Ему обидно было, что черноруссы не могли столько собрать, а у Перепёлы вона как ладно вышло. Демид, как обычно, молчал и только в кружку смотрел, а Иван Иваныч тонко рассмеялся.
«Эх, Лёшка-Лёшка! Ну, ты-то, навродь, не балбес человек. Меня вон даже с того света возвернул… Нет, паря, ничего мудрого в том безродыше нет. Иль мыслишь, больно сложное это дело: людишек золотой лихоманкой поманить? Тьфу! Сами бегут, языки набок! Сашко Дурной, светлая память ему, сам старательское дело сдерживал. Хочь, и богатство, а видел он в том угрозу великую всему Темноводью…».
  
«И верно видел» — влез мрачный Демид.
«Да, кажись, верно… Ты потому царёнку всё злато и отдал, Дёмка? Так?».