"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Многим хорош был Алхун — да больно молод. То само по себе не грех. Но гиляк вовсе не знал Дурнова. Токма слыхал о нем. И почти все речи Олёши для него, как об стену горох. Так что нечего ему сейчас сказать… Ежели по-настоящему.
— Я думаю, Алхун прав.
Что? Индига⁈ Хозяин всего Низа амурского — самый близкий друг Дурнова из всех тут сидящих. Уж в кого-кого Олёша метал свои стрелы, так это в Дёмку и Индигу. И надо же…
  
— Не во всём прав, но в главном: мы не должны меняться ради них. И то, что нам тут Хун Бяо наговорил, не должно размягчить нашу волю. Коли уж Сашико сквозь года попросил за этого Петра — мы можем помочь. Но завтра следует ясно и гладко рассказать ему, как положено жить на Черной реке. И уж коли примет наши правила — то милости просим.
Артемий-Ивашка ажно закашлялся, пряча подступивший смех. А смеяться учал, когда представил, как черноруссы выставляют свои условия царскому брату.
— Ну, а коли не примет он твоих условий, Индига? — наконец, спросил старый атаман своего приятеля-надзирателя.
— Тогда выставить его из наших земель, — спокойно ответил тот.
— Вижу, Иван Иванович и тебе есть, что сказать? — вклинился в разговор Демид.
— Есть, паря… Есть. Сегодня, в шатре том порадовали меня твои слова, Демид Ляксаныч. Верно всё сказал. Только ныне иначе всё вижу. Вы вот лекаря никанского слушали, а главное, видать, пропустили. Памятка Дурновская, оно, конечно, да… Но не в ей дело. Олёшка-то что сказал? У Петра у этого… у се-ва-сто-кратора — назад дороги нет! Слыхали ль? Там, на Москве, он может долго не протянуть. К нам его послали, как в изгнание. И у мальчонки этого одна доля: поставить здесь, на Амуре, свою власть. Иначе — всё. Так что, никуда ты его не выставишь, Индига. В ентот раз не токма мы, но и они встанут насмерть.
— Нешто не сдюжим мы? — неуверенно бросил пятидесятник Мартын.
— Сдюжим, — кивнул Злой Дед. — Уж, ежели не мы, то те, кто за нами придут. Но вы понимаете, что это значит? Мы убьем не какого-то полковника или воеводу. Мы царевича живота лишим! Каким бы он там ни был нелюбимый. Но он Романов, в нем царская кровь! И уж тогда за нас точно всерьёз примутся. Не знаю, наплёл ли нам Олёшка про то, что новый поход на Амур готовился. Но опосля такого Москва на траты смотреть не будет и пошлёт в Русь Черную многие полки. Ясно вам⁈ Теперича нахрапом не возьмёшь! Умереть-то мы сможем. И красиво, и мученически. А вот как выжить? Выстоять как?
— Есть способ.
Ивашка аж подкинулся: Перепёла вякнул! Он-то куда? А Устинка-паскудник прямо на него смотрит, глазьями своими выпученными пожирает.
— Какой еще способ?
— Хитрый способ… атаман.
Лживый Перепёла давно уже оставил попытки называть Ивашку отцом, ибо тот такую хулу не терпел и бил конопатого нещадно. Но и по имени-отчеству тоже не именовал. Выбрал необязывающее — «атаман».
— Ну, и?..
— Надобно их упокоить. Наобещать с три короба. Даже лучше в наши земли заманить. Туда, где уже войско чернорусское сбирается! — людолов всё больше вдохновлялся от своих же мыслей. — И там, уже всей силой дать им укорот. А царевича ихнего, севастократора, то бишь — взять в полон. Станет он нашим аманатом — так никакое войско на Амур боле не придёт!
Артемий-Ивашка почувствовал себя рыбой. Каким-нибудь карпом, коий размыкает и смыкает пасть, не в силах выдать ни звука. Вытаращив глаза на паскудника, он даже не знал, что ответить. Прочие, сидящие в светелке, Москвы не видали, порядков московских не ведали — но и им стало не по себе от кощунских слов Устинки Перепёлы. Драконовский атаман же вовсе обомлел, не в силах поверить, что кто-то такое мог удумать всерьёз.
Взять в аманаты царевича! Романова!
И ведь не нехристь какой из местных таёжников ляпнул — а русский православный!
Он-то думал, что уже давно Перепёлу ненавидит. Оказалось, вот токма ныне настоящая ненависть и проснулась. Слава Богу, все вокруг ужаснулись от слов людолова почти тако же. Большак замотал лохматой головой, словно, отходя от дурного наваждения.
— Ты б, Устинка, думал, чего речёшь…
Надулся Перепёла, набычился.
— Я-тко думаю. Инда как еще решить… после слов Иван Иваныча.
— А я ещё говорить не закончил! — резко вылез Злой Дед. — Просто лезут поперёк лавки… всякие. Дозволь продолжить, Большак.
Дёмка только кивнул.
— Ратиться с севастократором нам не с руки… Уговорить его уйти миром — ну, я не знаю, каким тут надо златоустом быть… Но я всё боле мыслю, что не надо им уходить. Нужен нам этот царевич, Дёмушка! — голос у старого атамана слегка дрогнул, очень уж он восхотел, чтобы парень внял его думам. — Коли примем его — то точно войне с Москвой не бывать. А это уже ценно. Вернём торговлю с Россией… Как и мечтал Дурной. И царевич-то, как ни крути, подходящий! Не боярин-воевода, что лишь брюхо ненасытное набить мечтает. Романов, как-никак. Глядишь, учнёт жить своим умом без оглядки на Москву — то и Руси Черной польза будет. И еще…
Он пристально посмотрел в глаза Демиду.
— Ещё мало нам власти Большака. Не удержат Большаки Русь Черную. Располземся на уделы, а потом и под соседей ляжем. В трудную годину нужна рука крепкая. Пойми, Демид, не в тебе дело, а в самом большачестве. Большак, он устроением занимается, а не большими делами. Вся его сила — в доверии людей. Иной же силы нет. Вспомните: Сашко Дурной тоже ведь так говорил: на Амуре должно быть двое; Большак и царёв человек. Последний в дела народные не лезет, зато ведёт дела державные. Не просит людей встать на защиту, а просто защищает. Яко князь.
— А что, не можем мы своего князя избрать? — нахмурился Индига.
— А кого? — прищурился Ивашка. Увидел, как задумался дючер и рассмеялся. — Вот то-то. Мы тут все разные. И равные. Никто под другого ложиться не восхочет. Токма представьте: Темноводный служит сынку тугудаевскому? Иль ты служишь Якуньке Молодшему? Прям служишь! А? Вот то-то же. Слишком равны, слишком разны. Лучше всего тут подходит чужак, на всех равно глядящий.
— Это где ж такое видано — чужака во власть звать? — изумился Демид.
— Бывало тако, — улыбнулся бывший боярин Измайлов. — Бывало. Русь-матушка так и появилась. Собрались роды и племена разноязыкие: славяне, чудь, весь и призвали княжить Рюрика. От того Рюрика все правители и пошли: Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Иоанн Великий…
— И наш севастократор?
— Вообще, в царях на Москве род Романовых ныне. Но бают, что каким-то окольным путем — и они.
Артемий-Ивашка пристально посмотрел на Дурновского сына. Лицо у того было каменное.
— Ну? Что скажешь, Большак?
— Индига прав… — сердце старого атамана замерло. — И ты тоже прав, Иван Иваныч.
— И как же? — растерялся Злой Дед. — Что ж деять будем?
— Торговаться будем, — ни на кого не глядя ответил Большак.
— А есть чем торговать?
— Кажется, есть. Но то завтра станет видно.
Наутро в небо вскарабкалось долгожданное солнышко. Тучи почти разошлись, новый день даже жарким можно было назвать. В шатре собрались иначе: договариваться. Уж незнамо, что там Олёша наплёл севастократору с боярами, но ныне в шатре стояли широкие лавки, а меж ними — наскоро сколоченный стол из ещё сырых плах. Когда черноруссы пришли, их усадили, прежний голосистый боярин Иван Нарышкин ажно привстал и важно назвал каждого:
— Боярин Мартемьян Кириллович Нарышкин, боярин Владимир Михайлович Долгоруков, енерал Патрик Гордон…
Большак тоже привстал и проименовал своих. А потом все за столом затихли. Царевич Пётр — весь такой же нарядный — ни слова ещё не вымолвил.
«Ясно, — хмыкнул Злой Дед. — Ждут, чтобы мы начали. Чтобы просили, значитца».
  
И неприметно пихнул ногой Дёмку.
— Господине севастократор Пётр Алексеевич! — начал тот, глубоко вздохнув. — Не серчай, коли обращение мое неверно. Но мы тут не привыкли чиниться. Я — Большак Руси Черной — предлагаю тебе принять нашу страну в руки свои.
Зашевелилась вторая половина стола! Ожили бояре, начали переглядываться. Да и сам мальчишка-царевич слегка зарделся от довольства.