"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Звать прислугу не стал. Не погнушался, сам стянул со своих ножек твердокаблучные расшитые сапожки, а потом быстро расставил ноги шире плеч и согнул их в коленях, приняв позу наездника. Руки, с легким шелестом шелковых рукавов, поднялись к уровню великого сосредоточия и замерли в ожидании.
Началась «Работа с Ци». Вдох. Медленный, как накатывающая морская волна в тихую погоду. Руки плавно уходят влево, так же медленно разворачивается корпус на пружинистых ногах. Взгляд не смотрит никуда, он безвольно идёт вслед за телом, освобождая разум от ненужного. Полное погружение в себя, полное слияние с ритмом очищающего дыхания. Всё наносное, всё суетное плавно смывается с его тела к самому низу… Прах к праху, как говорят здесь, в Москве. И на короткое время царёв ближник Олексий Никанский снова становится простым искателем Пути Хун Бяо. Тем самым Олёшей, что приехал в когда-то в Москву с чернорусским обозом.
  
Олёша во время таких медитаций полностью уходил в себя, и вся дворня четко знала, что беспокоить хозяина в это время нельзя ни в коем разе. Перешептывались, конечно. И слухи всякие распускали. Поначалу даже такие слухи, что по Москве нехороший шум пошел. Лекарь на них тогда особого внимания не обратил, но, по счастью, сам его начальник — боярин Одоевский — вмешался. Прислуге такого хвоста накрутили, что более никто и пикнуть не смел про «бесовские камлания».
Хотя, всё одно — шепчутся.
Но надо «камлать». Не только потому, что так удается побыть самим собой, но и для того, чтобы упорядочить энергетические потоки в теле. А с московской жизнью это сверхнеобходимо. Тяжко жить на Москве, особенно, неподалеку от царских палат. Жить здесь потребно с важностью. Ножками лишний раз не ходить, рукой лишний раз ничего не делать. А уж в каких количествах и что поедать! На это никакого здоровья не хватит, и Олёша использовал любую возможность, чтобы сгонять из тела излишки — что телесные, что энергетические. А потому своей неизменно худощавой фигурой также вызывал нарекания у почтенного боярства. Неприлично бывать в Верхе в такой непристойной форме…
Олёша невольно поморщился, утратив на миг приятное ощущение гармонии. Если тяжёлую шубу он ещё готов был носить даже в майскую жару, то травить свое тело тяжкой едой, обжираться (как принято в здешних благородных домах) — нет. Свое здоровье Хун Бяо берёг. Всё-таки уже далеко не мальчик. Если Небо не имеет иных планов на него, то в этом году ему исполнится уже 48 лет.
Четыре полных Круга. И каждый новый Круг лет выводил его на новый поворот Пути. Воплотился он в мире в году Желтого Кролика, а в год Белого Кролика начал учебу в школе горы Хуашань. Ещё таким молодым и глупым в год Черного Кролика он попал в Северную Столицу и даже в Императорский Город, где воля нового правителя свела его со странным полумертвым северным варваром Ялишандой. И уже с ним, с удивительным человеком и хорошим другом, Сашко Дурным, в год Зеленого Кролика он оказался в Москве. Преодолев огромные просторы Сибири.
Кролик возвращается снова.
Много воды утекло за минувшие 12 лет (это русское выражение про воду очень нравилось Хун Бяо, он любил ввернуть его к месту). Когда-то скромный искатель Пути стал лекарем крайне недужного царя Фёдора. Долгие попытки увенчались успехом. Острая энергетическая нехватка в теле царя медленно убивала его, но Олёша смог подобрать комплекс целебных мероприятий. Не всё дозволяли сделать местные жрецы, но правильным питанием царь всё-таки озаботился. Также удалось убрать последствия старой травмы, открыть зажатые каналы — и высокий от рождения Федор стал наливаться силой. В итоге, меньше, чем через год Хун Бяо стал сыном боярским. А еще через три года он спас любимую жену царя.
Царица Агафья буквально сгорала после родов. К самым родам «иноземца», «нехристя» и «колдуна», конечно же, не допустили, но вскоре чёрный от горя Фёдор Алексеевич сам явился к китайскому лекарю и взмолился: «Спаси!». Хун Бяо бросился в покои царицы, ситуация была критическая. Ему тогда, кстати, очень сильно помогли подсказки Дурнова, много рассказывавшего о порче крови, о загадочных «микробах». С трудом, но он смог постепенно очистить кровь Агафьи. После того случая, к рассказам своего удивительного друга о «гигиене» Олёша начал испытывать гораздо больше доверия и решил основательно исследовать этот вопрос.
Удалось спасти и царского сына Илюшу, который чах в руках кормилиц, но у груди матери ожил. Юный царевич жив и поныне, и под бдительным присмотром товарища Аптекарского приказа семилетний мальчишка обещает вырасти в достойного наследника престола.
Да… После того случая Олешу обласкали и возвысили. Стал он вторым человеком в Аптекарском приказе. Со временем, когда тревога за жизнь царя, его жены и наследника умалилась, боярин Никита Иванович Одоевский стал всё больше отходить от дел. Всё ж таки, у него было много работы в Судном приказе и Расправной палате. Так что постепенно, официально оставаясь товарищем, всю власть в приказе забрал Хун Бяо. И уж он развернулся!
Тех богатств, что щедро отсыпал своему лекарю царь, Олёше вовсе не требовалось. Так что он наладил регулярное производство лекарств, причем, и таких, что здесь не ведали. Ведь у любого зелья ей свой срок, после которого оное перестает исцелять… а то и ядом оборачивается. Значит, надо всё время делать новое, свежее. А, чтобы старое не выбрасывать, при Аптекарском приказе открылась лавка. В той лавке лекарства мог приобрести любой желающий. Остро болящим могли и за так его дать.
В зелейной избе обитали уже с десяток знахарок и травников. Олеша привечал и иных сообразительных лекарей, помогал им деньгами. Учить — не учил. Да и не позволили бы ему. Ведь если учить искусству обретения бессмертия, искусству внутренней алхимии — то надо делиться всей истиной… а на Москве это сразу приняли бы за ересь и колдовство. Тут и царь может не уберечь. Но Олёша собирал в особой читальной избе разные целительские трактаты и поощрял среди своих людей обучение. Кое-что и сам подсказывал.
Со временем, в приказе заработал костоправный двор, который занимался лечением самых разных ран. Здесь Хун Бяо сам частенько появлялся дабы проверять свои исследования о Сашкиной «гигиене». А при церкви Двухсот Двадцати Двух Мучеников [*] его лекари открыли лечебницу призрения для простых людей.
Вот так царский целитель самоуправствовал в своем приказе. Многие во Дворце смотрели на это, как на блажь странного иноземца. Однако, Олёше казалось, что Сашко Дурной это всё очень даже одобрил бы. Царь Фёдор Алексеевич тоже относился к добиравшимся до него слухам благосклонно. Более того: среди разных училищ, учреждение коих имелось в его планах, находилось и лекарское.
Так что уж на успехе Олеши его странности никак не отражались. После спасения царской семьи он был обласкан сверх меры. Никанца сразу пожаловали в думные дворяне (даже имя пришлось выдумывать благородное — Олексий Лександрович Никанский). Но иноземный лекарь и дальше вверх пошел! Так что, когда царь всё-таки ввел «Устав о служебном старшинстве», Олексий Никанский уверенно занимал в нём степень Куропалата. Правда, на Москве до сих пор по привычке говорили «окольничий» или «кравчий».
«Устав» приживался с трудом. Местничество тоже за раз с корнем выдрать не удавалось. Да и сам «Устав» не один раз переделывали. Поначалу в него вообще входило 34 степени, причём, самой низшей там были думные дворяне. Огромное число разных служилых в него вообще не вошло. Ни стольники, ни стряпчие — не говоря уже о более низших чинах. Но царь старательно доводил свою задумку до ума, и ныне «Устав о служебном старшинстве» охватывал почти всех государевых людей. И указывал строгое соподчинение.
  
…Долгий выдох. Комплекс подошел к завершению. Олёша непроизвольно нахмурился: сегодня ему никак не удавалось очистить разум от суеты. Мысли прыгали непоседливыми пташками, и всё норовили утащить его в прошлое. В воспоминания, которыми он стал так сильно богат. И приятных. И не очень.
Очень тяжко было оставаться на Москве одному, когда Большак Сашко с остатными черноруссами ушел на восход. Как ни грела Россия-матушка сердце блудного её потомка, но долгое время эта холодная страна казалась Олёше чужой. Не один месяц, а то и год у него ушёл на то, чтобы обзавестись здесь близкими людьми. Товарищами. Хотя, и черноруссы появлялись! Уже в конце 1677 года (это Дурной приучил Олёшу считать года не от сотворения мира, а от рождения Исуса) до Москвы добрался второй обоз с пушниной да златом с далекой Черной реки (он вышел еще до возвращения Мотуса, спустя год — надеясь и веря, что задумка Дурнова удалась). На этот раз богатств оказалось заметно поменьше, но всё равно вся Москва несколько дней болтала о сказочном богатом Темноводье. И царь Фёдор не подвел — почти всё присланное отложил в Чернорусский приказ под бдительный присмотр Василия Семеновича Волынского.