"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Только вот новый император Сюанье опять был малолеткой. Теперь восьмилетним. И снова вместо него правили регенты — теперь четверо. Расчет на то, что чем больше опекунов, тем труднее будет кому-то захватить власть, не оправдался. Регенты принялись разворовывать богатую страну, которая недавно упала им в руки. Это сейчас обвиняют только одного — Аобая. Потому что тот оказался успешнее прочих, уничтожил или подчинил остальных регентов и начал помыкать юным Сюанье, показывая, кто в доме хозяин. Но за ширмой знают: китайцев грабили все.
По счастью (для Цин) этот Сюанье оказался крепким орешком. Его не сломили ни ранний уход отца, ни «боярская вольница». У мальчишки оказалось в наличии два ценных качества: он умел учиться и ждать. А еще его поддерживала хитроумная бабка Сяочжуань Вэнь. Набравшись опыта и сил, юноша смог сковырнуть властного Аобая и начать собственное правление.
«Всё было практически на моих глазах, — покачал головой Дурной, пока его досматривали в восточных воротах Запретного города. — Раз за разом меня водили сюда — ползать на брюхе перед грустным мальчиком с рябым от оспы лицом. Мальчик рос, грусть его на лице сменялась решимостью. Но три года назад всё изменилось: меня привели ползать уже совсем перед другим императором. Не мальчиком и совсем не грустным. А поверженный Аобай сидел в тюрьме. Где весьма скоро и умер. Рассказать о причинах его столь скоропостижной смерти, которые скрывают плотные ширмы?».
Четвертьвековая почти непрерывная смута закончилась. Вернее, империя встала на путь ее завершения. И у руля стоял уже взрослый (сейчас ему 18 лет), образованный, терпеливый и настойчивый правитель (да и про надежную Амба Мама не стоит забывать). Еще в 14 лет он выбрал девиз своего правления — «Процветающее и лучезарное». Канси. Под этим именем его и обозначали, когда в разговоре нужно было уточнить, о каком императоре идет речь (все-таки произносить всуе личное имя крайне неприлично). Под этим именем его и запомнит история.
Конечно, впереди у паренька еще немало испытаний… и о некоторых Ялишанда Шаци знал. Попытаться лезть вперед с пророчествами он даже не пытался. Во-первых, еще по темноводскому прошлому он хорошо помнил, как это опасно — что-то предсказывать. А в закоулках восхитительного Запретного города так легко умереть даже сановнику, не говоря уже о каком-то пленнике-варваре.
А во-вторых, Дурнову было всё равно. Почти 13 лет плена вытравят радость жизни из любого. Ему уже сильно за сорок, он изрядно перекалечен и до сих пор полностью не восстановился. Списанный ресурс. Никаких радостей. Никаких надежд. Весь его мир был уничтожен, все мечты и планы разодраны в клочья.
Изредка, вечерами он принимался истово молиться непонятно кому (то ли Богу, то ли Золотой Рыбке, то ли еще кому):
«Пожалуйста! Пусть хотя бы она будет жива! Пусть спасется, сбежит на север. В тайгу. Пусть живет…».
Но и на это надежды были слабыми. Угасавшие с каждым впустую прожитым годом. Потому что еще в самом начале, по прибытии в Пекин, ему всё подробно объяснили. Что Восьмизнаменное монгольское войско полностью разгромило банду лоча, вторгшуюся в пределы Великой Цин. Что все городки северных варваров сожжены, вплоть до Нибучу (то есть, Нерчинска); что все народы реки Сахалянь (то есть, Черной Реки) приведены к покорности; что…
— А пойдем-ка через Цзиншань!
Глава 5
Дурной вздрогнул. Отмахнулся от тяжких мыслей. А в выстиранных глазах его мелькнул огонек радости. Цзиншань — это хорошо.
— Конечно, пойдем, Мо!
И они свернули на север, двигаясь по дорожке вдоль полноводного рва, что опоясывал Запретный город. Собственно, этот ров и породил Цзиншань — чудесный парк, расположенный на пяти холмах. Пяти искусственных холмах, которые трудолюбивые китайцы насыпали из земли, что образовалась во время рытья рвов. Это сделали еще при династии Мин. На холмах высадили деревья, проложили дорожки, построили роскошные беседки на вершинах — нереальные покой и красота! Здесь поневоле затихала боль и рубцевались душевные раны.
Что-то китайцы в этом понимали. Уже сейчас. А точнее, уже многие века.
Конечно, чтобы попасть в парк на холме, им с Ин Мо было бы удобнее идти через пафосные северные ворота Божественной Мощи, но… кто бы их там пропустил! Это ведь идти через Внутренний двор Запретного города, где всякие личные покои бесконечных членов семьи, наложниц, приближенных евнухов… а еще непроницаемые ширмы, укрывающие сами знаете что. Нечего там делать низкоранговому стражнику-китайцу. А уж северному варвару — и подавно.
Да и пожалуйста! Страж с пленником, скупо переговариваясь, обошли Запретный город и ступили на тропинки парка. Здесь, конечно, тоже можно ходить не везде, это вам не парк культуры и отдыха. Наверх, на холмики и пытаться не стоит: там даже при пустых беседках стоит стража, которая их прогонит. И с тропки тоже лучше сойти, когда какая-нибудь процессия движется навстречу. Но все-таки Цзиншань достаточно большой, чтобы удовольствия в нем хватило на всех… Почти на всех.
Странная парочка двигалась, вроде бы, бессистемно. Просто любуясь невозможной гармонией земли, камня и живых растений. Однако, Ялишанда Шаци ни капли не удивился, когда они (не в первый раз) оказались у старого, кривого и совершенного голого по случаю марта дерева. Оно стояло в сторонке от основных дорожек между всхолмьями, на небольшом скалистом возвышении.
Ин Мо остановился. Окинул кривулину долгим тяжелым взглядом. И низко поклонился.
Дурной, потупясь, стоял чуть позади. Когда такое случилось впервые, он, конечно, ничего не понял. Но после навел справочки в городе миллиона болтливых языков. Оказалось, на этом дереве повесился Чжу Юцзянь. Последний император династии Мин. Точнее, последний по-настоящему правящий император. Ибо потом появилось еще немало других… Даже и сейчас, шепчутся, что имеются в дальних закоулочках истинные императоры Китая — не чета северным захватчикам.
Когда император повесился здесь, огромный Пекин был окружен еще более огромным войском. Ин Мо тогда был совсем мальчишкой, едва взявшим в руки воинское копье. И как любой юный максималист — обожал своего императора. А после — стал ненавидеть тех, кто оказался повинен в его смерти. Конкретно: мятежника Ли Цзычэна и его крестьянское войско. Маньчжурам очень повезло, что не они оказались повинны в гибели последнего минского правителя. Только ради мести Ин Мо (как и многие другие) стал надежным воином и стражем для Великой Цин.
— Шаци, — слегка севшим голосом обратился страж к пленнику. — Ты иди-ка сам дальше. Доложишься Хун Бяо. Я тут побуду.
Ялишанда потупил взор, кивнул, тихо-тихо вернулся на тропинку, оставив Ин Мо наедине с его грустными мыслями. И пошел домой, снова повернув на восток.
Да, он давно уже не сидел в темнице, увешанный оковами. Было и такое время: когда злобного лоча держали в специальных местах с кучей замков и бдительными охранниками. Это не было тюрьмой, все-таки Цины хотели переманить к себе варвара и предоставили ему сносные условия для жизни. Но Шаци упорствовал, властям всё меньше хотелось возиться с этим дураком, не видящим своего счастья. Со временем стало ясно, что пленник сломился, что ни целей, ни планов у него нет — и «строгий режим» отменили. Последние шесть лет Дурной жил почти, как свободный человек… Почти. И не где-нибудь, а в Императорском городе.
Конечно, это слишком звучит громко — Императорский город. В огромном пространстве (в несколько раз больше Запретного города) окружающем главную цитадель Великой Цин, конечно, имелись роскошные дворцы, прекрасные парки (как тот же Цзиншань), а также огромные озера, вырытые еще при монголах. Но прежде всего, эта территория служила для обслуживания дворцового комплекса. В южной части Императорского города стояли бесконечные чиновничьи «офисы», на западе — резиденции маньчжурской элиты и военные казармы.
Но кроме носителей власти здесь жили и работали сотни и тысячи работяг, что обслуживали Запретный город. Здесь чадили огромные печи, от которых тепло шло по трубам к изысканным дворцам. В самом Запретном городе нельзя было увидеть ни одной печной трубы, но всегда было тепло — что обеспечивали десятки истопников, грузчиков, заготовителей топлива и так далее. Запретный город потреблял, как не в себя, здесь прожигала жизнь элита империи. И всем самым основным обеспечивал ее Императорский город. Здесь располагались целые кварталы мастеровых: тесные муравейники из махоньких домиков, узеньких улочек.