"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Коней ваших обустраивает, балбес, — буркнул Старик.
— А чего их обустраивать? Мы им ноги спутали, и пусть себе тебенюют, — удивился Делгоро.
— Да, Тютя ваш, ровно мамку родную повстречал, — не сдержал ехидную улыбку Ивашка. — Отлипнуть от коней не может.
— Дончак, что уж, — как бы всё объяснил Рыта. — Пущай, порадуется.
Долго Делгоро игрался с Сашком, видно, нравилось ему это. А под конец сам заговорил:
  
— Сестра тебе, Сашика, сказать велела. Что вещь она тебе одну задолжала. Когда ж отдавать?
Тут Дурной совсем ополоумел. Воздух втягивает, а речь нейдёт.
— Князь-отец в гости зовет. Пойдешь?
Сашко, как волчара загнанный, заозирался на ватагу, только что зубы не скалил. Потом голову опустил, бросил что-то короткое и непонятное.
— Делгоро, мы попозже в гости придем. Ближе к концу зимы. Пойдет так?
Широкотелый княжич еще шире развел руками.
— Ну, и так сойдет, — он был явно недоволен. — Твоя жизнь.
— Ой, погоди! А как же я вас найду?
— Делгоро-господин! — вдруг влез в разговор какой-то мелкий даурец. — Позволь, мне им проводником стать? Галинга же до весны с Кунгур Нотога не откочует?
— Нет, ставка отца там на всю зиму, — ответил краснолицый даур. — Ты хочешь остаться у лоча, Аратан?
— На время, господин! — опустил глаза мелкий. — Для исполнения воли князя.
Так и порешили. Дауры заночевали в башне, утром их отдарили всем, что нашлось у казаков, и отправили домой. Ватажка пополнилась теперя еще одним человечком — Араташкой. Чему, например, Митька Тютя был зело рад: ведь у даурчонка имелась своя лошадь.
— Махонька, лохмата… Как собака! — вздыхал дончак. — Зато лошадь.
Через пару недель скотина стала к Тюте более привязливой, чем к своему истинному хозяину.
А вот Гераська новому постояльцу был совсем не рад. Потому что Араташка уже через день к нему подошел, поклонился и, мешая русские слова с даурскими, сказал:
— Повиниться я пришел, Гераська-друг. Тогда, в лесу, это я на тебя напал. И каменюкой в голову стукнул. Виноват я. Прими это и прости меня, как ваш бог велит, — и достал из-за спины соболя.
Зимнего! С серебринкой в меху!
А Гераська смотрит и не радуется. Вот же паскудник! Как же он его не признал сразу! Сжал парень кулаки… но как бить? Винится же, гад. Еще и бога помянул, нехристь!
— Да, ладно, чо уж… — буркнул Гераська, глядя на сторону.
Араташка рухлядь сам ему в руки вложил, еще раз поклонился. И потом несколько дён казаку на глаза старался не попадаться. Исход дела подгорчил Ивашка (ну, а кто ж еще!).
— А ведь Араташку Дурной подговорил, чтобы тот тебе повинился. Сам слышал. Ажно ругались они. Но Дурной даурца осилил…
Вот и как с этим жить? То ли разобидеться на Сашка. То ли поклониться ему.
Зима не стала спокойной порой для ватаги. Ибо Дурной решил, что казаки всенепременно должны поразить дауров по завершению зимы.
— Надо показать им, что русские многое умеют и знают! — убеждал всех толмач. — Что мы богатые и щедрые. Что с нами можно торговать и дружить!
Казаки хмурились, но унять Дурнова не было сил. Он и сам пример подал. Еще осенью Сашко удумал заплечные корзины с ремнями. А теперь принялся шить такие же сумки из кожи. Благо, наохотили ватажники столько зверья, что девать шкуры некуда было. Одно дело, волк или медведь, а куда девать свиней, косуль да кабарог?
Глядя на неразумного, Старик тоже принялся резать из дерева ложки, чашки, свистульки — липы-то насушили в изобилии. Глядя на это, загорелся и Тютя.
— Седло сделаю! — рубанул он ладонью. — Аки у турков, тут такого и не видывали.
Седло он делал долго, извел кучу дерева, кожи, войлока. Ковали пришли к нему на выручку и сделали стремена и пряжки. Пряжек они наковали в избытке, так что теперь поясами теперь вся ватага могла обмотаться.
Рыта всё то время чесал коноплю. Сучил нитку, сматывал вервие, в чем ему активно помогали братья-дючеры. И уже потом Мезенец затеял плести из них пояса на дощечках.
— Эх, покрасить бы нить, — вздыхал он. — Такая красота вышла б.
Он смог только наскрести сажи и смешать с костяным клеем — так что узорочье на поясах было черно-белое. Но всё одно — смотрелось неплохо.
Ивашка, хоть, и хмыкал, а тоже присоединился. Собрал весь воск, что по дуплам осенью понаходили — и учинил делать свечи. Причем, ловко смешивал воск с топленым салом — и свечей вышло в избытке. Старик под такое дело трехглавый подсвечник вырезал. Но в башне те свечи жгли редко — берегли для будущего торга и обходились лучинами.
Так, за мастерением, за байками, за изучением языков зима неприметно стала катиться на низ. Ватага обрастала барахлом. Гераська с Тютей (да и другие охотники) соболя набили больше одного сорокА. Еды — в изобилии!
— А хорошо живем, браты-казаки! — даже с удивлением как-то заметил Мезенец.
— Везло нам… с Божьей помощью, — откинулся к стенке Ивашка. — Дючер подуванили, городок Кокуреев еще. Потом Делгоро подарки привез.
— Не скажи, — покачал головой Козьма-толмач. — С тех дючер сколько дувана было-то? Разве, лодка токма. А даурские подарки — тут не в везении дело. А в том, что Дурной учинил.
— Да неужели вы не понимаете, в чем дело? — неожиданно вскинулся Сашко, который как раз спускался сверху башни и всё услышал. — Просто мы все трудимся. Работаем изо всех сил, друг другу помогаем. Вот оно и богатство.
Дурной какой-то миг помолчал, словно, не мог решиться.
— И нет никого над нами, кто бы это всё отобрал.
  
Глава 39
 
Ко князю Галинге собирались, как на ярмарку. Правда, выяснилось, что итти хотят не все. Уперся Старик.
— Больно март начался студеным — ну, ево! — ругался он и жался к печи.
Не схотели и Ивашка, и Рыта, и оба коваля. В дорогу рвались только Дурной да Тютя, они ж уломали Козьму-толмача. Ну, и Араташка с ими. Гераську тоже уламывали.
— Ты ж промысловик знатный! — улещивал Дурной. — Места новые посмотришь: зверовые ли, хороша ли охота.
Но Гераська больно сомневался. Пока, наконец, Ивашка его на сторону не отвел и не зашептал тихо:
— Иди, паря! Дурной тебя старается подле себя держать — это ж самое, что надо!
— Кому надо? — не понял Гераська.
— Тебе, паря! — загорелись глаза Ивашки. — Ты по-даурски уже мал-мал говоришь, всё понимать будешь. Все тайны и секреты его знать будешь.
Гераська напрягся.
— Знаешь, чо…
— Чо? — передразнил его Ивашка. — Добротой Дурневой заразился? Она, доброта ваша, хороша… да не здеся. Или, ты, казак, думаешь, что мы с нашими ужо более не стакнемся? Дитёк ты, Гераська! Придут! Либо приказной, либо кто из Якутска… И это еще хужее.
Сероглазый помолчал.
— Ну, что? Притих, дитёк? Понимаешь, что будет? Если честно, мнится мне, что у Дурнова имеется какая-то затея на тот случай. Хорошо, если так. Тогда я за Сашка сам горой буду. Ну, а коли не сыграется? Хочешь, вместе с Дурным на дыбу?
Гераська молчал.
— Нет, я тебя всерьёз спрашаю: хочешь? Говори, как на духу.
— Не, — выдавил из себя парень.
— Ну, а раз «не», то и не брыкайся, паря. Будь рядом, уши торчком держи. Да запоминай: с кем болтал, чего обещал, чего просил. Глядишь, при плохом раскладе и минует нас чаша сия.
— Нас? — ощерился Гераська, который уже ненавидел Ивашку.
— Нас, милай! — почти пропел тот. — Ты, что ли, на поклон к государевым людям пойдешь? Нет у тебя таких умений. Так что и не пытайся. А я уж нас обустрою.
И Гераська стал наушником. Повторял себе слова Ивашки про то, что «можа, и не понадобится»… Но разве душу свою обманешь? Все кругом радостно собирались, что-то увлеченно латали в последний миг, а на сердце у молодого казака лежали чернота и тяжесть.
  
В последний вечер попировали, даже опорожнили горшок с ягодной брагой, которую настояли загодя. А с рассветом тронулись в путь.
Отряд в дорогу взял только одну пищаль.
— Ежели грозный бой в дороге грядет — то и четыре не спасут, — рассудил Тютя. — А попужать и одной можно.