"Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

И оно того стоило.
— Иди за мной след в след, — шепнул он, собравшись, наконец, с силами.
Крадучись, выбрались они на нос лодки и засели среди корзин. Санька обул девушку в краденые сапоги. Каждое касание лодыжки даурской княжны било его новым разрядом тока, и хотелось затянуть этот момент на часы… Сапоги оказались слишком велики: пришлось обматывать голенища шнурками. В довершение нахлобучил колпак на голову.
  
— Будешь идти за мной и покачиваться.
— Зачем? — изумилась беглянка.
— Надо, — смутился Санька.
Они прошли без проблем. Чакилган покачивалась крайне натурально, потому как в плену от ходьбы отвыкла. Один раз какой-то страж их окликнул, но он узнал Дурнова, и тот признался, что водил Гераську до реки: у того от удара голова кружится.
— Ну да, от удара, — гыгыкнул сторож.
И вот они в кустах. Санька тут же велел ускориться. Звезды говорили, что уже давно за полночь, а им еще идти и идти. Да и ночью дорогу хрен найдешь! Хорошо, хоть, речку, даже такую махонькую, как Бурхановка слышно издалека. А где же выворотень?
Они вышли к ручью явно в другом месте.
— Аааа, некогда искать! — Санька прыгнул в воду. — Давай на закорки.
Молчаливая Чакилган, ни мгновения не сомневаясь, запрыгнула на парня, и доверчиво прижалась к нему.
«Да что же это!» — постарался унять Санька разбушевавшееся сердце и пошел по воде. Погрузился ниже пояса, так что намокли оба.
— Вроде то место, — растерянно бормотал Дурной, оглядываясь на, наконец-то, найденной тропке. — Или нет?
— Я тут! — из-за дерева выскользнул Аратан с копьем. — Столько ночей ждал, когда ты всех лоча приведешь меня ловить… А это и, правда, пленница.
— Вот, Чакилган, — севшим голосом начал беглец. — Это храбрый воин Аратан. Он поклялся, что отведет тебя к отцу… — слова, еще и чужие, подбирались с огромным трудом. — Ты будешь дома.
— А ты? — девушка распахнула свои огромные глаза… в которых был не вопрос, а просьба.
И больше всего на свете сейчас он хотел исполнить ее! Быть с ней! Быть рядом! Таскаться по этим буреломам, носить ее на своей спине, заботиться и защищать… чтобы только видеть ее глаза. Чувствовать пламя ее ладони на груди.
…Только сзади оставались люди. Так уж вышло исторически — его люди. И у них очень скоро начнутся проблемы. Бежать сейчас? У него во дворе так не делали.
— Мне нужно остаться, Чакилган. Это мой род.
Девушка кивнула. Она понимает. Но руки беглянки безвольно повисли вдоль тела.
— Вот, — он отстегнул с пояса нож Кудылчи и неуклюже вручил ей. — Пусть тебя оберегает.
С легким поклоном Чакилган приняла подарок.
— Я возьму… на время. Ты ведь заберешь его… потом?
«Она будет ждать! — возликовал Санька. — Она зовет меня!»
— Обязательно! — ответил он чересчур страстно, но иначе просто не мог.
Даурка тепло улыбнулась и взглянула на своего спасителя, чуть наклонив голову набок.
— Сашко хороший.
— Я Дурной, — глупо разулыбался беглец из будущего.
Чакилган кивнула: мол, с этим не буду спорить.
— Хороший Дурной.
И княжна с Аратаном исчезли в ночи. А ошалелый Дурной пошел назад.
Уже на опушке, где казаки начисто вырубили жалкий лесок, росший вдоль берега, он внезапно закаменел. На голом месте, прямо в свете неверной луны, стоял Козьма. Сын Терентьев что-то мучительно высматривал на земле и хмурился.
«Меня выслеживает, падла! — ахнул Санька. — Опять он. Да что ему неймется-то…»
Рука бесшумно потянулась к сабле. До врага метров десять. Если первым оружие вынуть, если заранее изготовиться — у него будет достаточное преимущество…»
Пальцы разжались.
«Фигня какая-то получается… Даура-врага я пожалел и отпустил, а русского-врага убью?»
«А что, лучше пусть он тебя убьет?»
«Ну, он-то пока не убивает…»
И Санька шагнул из кустов.
— Меня ищешь, толмач?
Козьма резко схватился за саблю, но увидел широко разведенные руки найденыша и наглую улыбку, устыдился и оставил клинок в ножнах.
— Тебя, Дурной, тебя… А девка где?
— Далеко уже. Тебе не достать. И никому не достать.
Толмач вздел брови.
— Упустил? Почто сам-то здесь? Ты ж за ясырным выкупом, поди, бежал?
— Нет. Не нужен он мне.
— Тогда что ж аманатку-то покрал?
— Хочу, чтобы она жила.
— Ишь добродей выискался, — ухмыльнулся Козьма. — Можа, хочешь, чтобы и я жил?
— В точку попал, — улыбнулся Дурной. — Не представляешь, Козьма, какое у меня сейчас искушение было. Воздать тебе за темницу, которую ты мне подарил. Я ж тебя первым заприметил. И место тихое — как на заказ.
Он сам сделал шаг к толмачу.
— Но ты прав: я хочу, чтобы ты жил.
Козьма молчал.
— Не бывает так, — наконец, зло бросил он. — Тесно людишкам на земле. Кто-то кого-то завсегда живота лишает.
— Все вы так говорите, — пожал плечами Сашко. — Один убивает другого, другого убивает третий. И так без конца. А я не хочу. Моя сабля в ножнах, и ты жив. Вот размышляю: можно ли остановить эту цепочку? Или ты ее заново продолжишь?
Наполовину обезумевший Санька просто взял и пошел. Мимо Козьмы, прямо в лагерь. Тот не решался рубить, не чувствуя сопротивления. По спине тёк ледяной пот… и тут Известь вспомнил один хитрый приемчик, на который взяли его самого.
— Надеюсь, хоть, в спину не ударишь, как трус.
И дошел до бивака! Что там творилось в душе Козьмы, он так и не разобрал, но дошел до безопасного места и отрубился без задних ног.
«Значит, можно! — ликовал он, уже засыпая. — Можно с ними что-то сделать! Нет, надо непременно утром поговорить с Кузнецом… Он должен понять… Мы должны…»
А утром его повязали, избили, выпороли плетью и заперли в пороховой землянке, связав по рукам и ногам.
  
Год (7)162 от сотворения мира/1653-4
 
Вор
 
  
Глава 33
 
Гераська вогнал топор в лиственницу, хотя, у той еще два на десять сучков торчало. Железо звякнуло плохо — кажись, в проушине трещина зарождается. Каюк ему без кузнеца вскорости.
— Ну, Гераська! — Козьма банным листом лез к нему снова и снова. — Ну, я же ведаю: удумали вы что-то. Ты не думай, я тоже Дурному помочь желаю…
«Отож, — злорадно промолчал Гераська. — Уже помог: усю весну Сашко с цепями просидел».
Старик строго-настрого велел ни в какие споры-перепалки не вступать, за Дурнова даже в пьяном трёпе голоса не подымать. Так что он обмотал веревкой комель недосучкованного ствола, закинул на плечо и поволок к берегу: мол, дел у него невпроворот, не до пустой болтовни ему. Козьма же продолжал канючить свое «ну, Гераська» да «я ведаю»…
— Ну, коли ведаешь — беги к Кузнецу и наушничай! — не выдержав, отбрил казак толмача, и тот, наконец, увял.
Дорога от западного холма до места, где ладили плоты для годовщиков, поболе версты. Идти долго, с бревном — и подавно. Гераська поначалу двигал шибко, упарившись, как июльскую пору. А подле бывшего лагеря стрельцов лиственницу в кусты закатил и за землянку юркнул.
— Где шлялся? — хмуро спросил Тимофей Старик.
— Я, батя, лес валю, ежели чего, — нахмурился парень.
— Иди уже… валяльщик, — с ехидцей позвал на полянку Ивашка.
Как в их круг попал Ивашка сын Иванов — диво. Все помнили, что он вечно задирал Дурнова… Хотя, на кулачках-то с ним ни разу не сходился.
— Дела, браты-казаки, идут к тому, что еще дня три — и атаман велит на воду сходить, — донес собравшимся Ивашка вести от ближников Кузнеца. — Так что ждать неча.
  
— Надо, парни, Дурнова вызволять, — снова завздыхал Старик. — Как поплывем — уже некуда ему бегти будет… Ничипорка! — зло окликнул он служилого в зеленом кафтане. — Ты ж баял, что у тя в стороже дружок еще по Енисейску! Что с одного котла ели…
— И чо? — огрызнулся рекомый Ничипорка. — Что я ему скажу: вскрой пороховую в свой час? А прочую сторожу живота лиши?